По воскресеньям мать с сестрой уходили на всю ночь в общину для обсуждения и тщательного разбора определяющих идей христиан-баптистов, Никита пользовался моментом и приводил домой потаскух. Вакханалии получались шумные, с игрой на пианино и танцами до упаду. Уставшие от шума соседи шептались: «Вот так баптисты, днем грехи замаливают, ночью – блудят!» Мать с сестрой выслушивали претензии и не понимали о чем речь – при них Никита вел себя скромно и даже молился. Однажды они вернулись раньше и застали Никиту врасплох: на кухне валялись пустые бутылки, под Никитой – абсолютно нагая гражданка.

Никиту выгнали из дома. Он снял квартиру, не пил девять дней, а потом устроил поминки по веселой жизни, и так нализался, что уснул с непогашенной сигаретой. Ремонт оплатил отец. Никитино счастье пришло неожиданно – умерла бабка. Непутевому внуку она завещала свою жилплощадь. Старшие братья к тому времени обзавелись семьями и  собственными квадратными метрами.

Вечером коридоры учреждения пустели. Марья Сергеевна Лемешева складывала аккуратной стопочкой бумаги и убирала их в папку. Прихватив ее с собой, торопилась домой. Работала она заведующей в лаборатории фармацевтической компании. Лемешева была в том возрасте, когда многие женщины уже становятся бабушками, а другие еще ведут жизнь девочек-вертихвосток.

Худощавая, с усталыми глазами, Марья Сергеевна являлась ярчайшим представителем класса трудоголиков. Сутки напролет она пересматривала документацию, проверяла анализы и контролировала ход производственного процесса. Мало того, что она пахала на износ, Лемешева требовала того же от подчиненных. При встрече с ней те здоровались и старались быстрее скрыться из виду. За неестественную тягу к труду за глаза ее звали Лошадью. Она этого не знала и, закусив удила, спешила преодолеть очередное препятствие. Измотанная до одурения Лемешева плакала в кабинете. При таком изнуряющем режиме ей ни на что не хватало времени.

В метро Лемешева пробовала осилить художественную литературу: дома было некогда. Покачиваясь в переполненном вагоне, она сонно перелистывала страницы книги. На нужной станции толпа увлекала ее к эскалатору и выбрасывала в сырой, пропахший выхлопными газами вечер. По пути она забегала в магазин, что-то покупала и торопилась к семье.

Муж Марьи Сергеевны мог сам прокормить семейство и предлагал ей оставить работу, но Лемешева не желала быть зависимой в финансовом плане. Он не настаивал, но особой радости от вида вымотанной супруги не испытывал. Ночей Лемешева боялась – хотелось спать, а не удовлетворять желания мужа. Получив отказ, тот приходил в ярость и принуждал к исполнению супружеского долга. В постели он отыгрывался самыми изуверскими способами. Дошло до того, что Лемешева сидела над отчетами до тех пор, пока из спальни не доносился храп. Она убирала листки, исписанные мелким почерком, и мышкой заползала под одеяло. Иногда муж просыпался, и тогда наступал кошмар, после которого Лемешева принимала успокоительные таблетки.

В конце концов, супруг завел любовницу и не приходил домой ночевать. Марья Сергеевна к этому отнеслась спокойно, даже с радостью: теперь-то ее никто не домогался.

У нее были дети. Старший учился в институте. Трудом и усидчивостью он стремился достичь высоких целей. Его отношения с матерью складывались таким образом, что чужой человек, увидев их вместе, подумал бы, что это случайные знакомые. Младший рос подвижным ребенком. В его глазах горел огонек озорства и любопытства. Он облазил все овраги, покорил на самодельном плоту протекающую поблизости речку и прыгал с тарзанки, подражая героям прочитанных книжек. Непоседливый шпингалет был единственным человечком, всем сердцем любившим Марью Сергеевну. Прижавшись к ней, он ласково мяукал, выражая радость. Когда удавалось, Лемешева уделяла сыну внимание: читала сказки, смотрела с ним мультфильмы и узнавала об успехах в школе.

Все хозяйственные дела Лемешева оставляла на выходные дни. Просыпалась она затемно, загружала стиральную машину и ставила на плиту многочисленные кастрюльки. Пока все это стиралось, варилось и парилось, она выходила в интернет. Ползая по сети, Лемешева читала новости, следила за модой и скачивала фильмы, которые хотела посмотреть. Ей нравилось кино, она жила им и знала всех актеров. Особое удовольствие Лемешева получала от просмотра картин, вызывающих у большинства зрителей зевоту и сон. Вялотекущие фильмы Джармуша, пропитанные ленивой медлительностью, дарили ей то, чего так не хватало в жизни. Она с восхищением глядела на негра, сидевшего за гостиничной стойкой. Лемешева мечтала занять его место и с безразличным видом крутить на пальце ключ от гостиничного номера, кивком встречать  и провожать редких постояльцев, зевать и смотреть в окно – она до смерти устала от ответственности.

Часов в десять, а то и раньше, дом просыпался. Шпингалет обнимал мать и интересовался, куда они сегодня пойдут. Марья Сергеевна целовала его в макушку, выключала плиту, стиральную машину и приводила себя в порядок. Мама с сыном посещали выставки, музеи; сидели на парковой скамье и следили за уличными кошками, которых обожал малой. В конце променада они заходили в кафе. Откушав пирожное с кофе, возвращались домой. Там у каждого начиналась своя жизнь: у кого-то компьютерные игры, а у кого-то работа с документами и два часа на тренировку. Да-да на тренировку. Лемешева следила за фигурой и доводила себя до изнеможения по системе известной голливудской актрисы. Однажды муж заглянул на пыхтение, доносившееся из комнаты, и покачал головой. «Дура!» – коротко подытожил он.

Больше всего на свете Марья Сергеевна любила отпуск. В санатории она запиралась в номере, спала до обеда и смотрела по ноутбуку фильмы. Вообще, она была изумительной женщиной – доброй, отзывчивой на чужую беду, стремилась помочь всем и вся. Ей не хватало лишь любви. Не той, которую дарит ребенок или родители, а настоящей, заставляющей трепетать и ждать встречи с тем, ради кого готов на все. Марья Сергеевна считала это чушью, придуманной поэтами и романтиками. Какая любовь, когда на работе аврал? Когда дома надо заняться уборкой, когда требуется немного отдохнуть, чтобы продолжить скачку по ипподрому жизни – наверстывать упущенное в моменты передышек.

Темп, взятый молодой, довольно привлекательной женщиной, превратил ее в скаковую лошадь. Она спешила жить и совершенно забыла о том, что загнанных лошадей пристреливает сама жизнь. Лемешева устала от всего и нашла отдушину в алкоголе. Сначала она выпивала после работы. Спиртное помогало снять напряжение, накопленное за день, дарило безразличие к насущным проб-лемам. Лемешева стала употреблять на работе. Сотрудники относились к ней снисходительно, невразумительные речи начальницы вызывали у них непонимание, а позже – смех и презрение. В конце концов, ее уволили. Муж боролся с алкогольной зависимостью Марьи Сергеевны. Устраивал скандалы, предлагал лечь в клинику, на что она отвечала, что справится сама. Шпингалет к тому времени подрос и не нуждался в материнской ласке. Наоборот, – стал избегать ее.

Марья Сергеевна понимала, что никому не нужна, пила больше и чаще. Дошло до того, что супруг насильно упрятал ее в лечебницу, из которой она сбежала.

Надо ли говорить о том, что ничего не имеющий человек думает: «Вот появятся у меня крохи, и я буду довольствоваться ими». Стоит мелочи зазвенеть в кармане, как в голове тут же рождаются новые желания. Костин отирался возле старой церквушки и мечтал набить желудок. Солнце роняло в протянутую руку лучи, но легче от этого не становилось. Кишки ныли, и Никита продолжал заглядывать в глаза прохожим.

«Все ожидания рано или поздно вознаграждаются», –  повторял Гаврила Петрович. Фортуна помнила его слова и улыбнулась Никите фарфоровыми зубами. Недурно одетый гражданин протянул побирушке хрустящую купюру.

– Отче наш, да святится имя твое…

Едва «Отче наш» удалился, Костин напялил тюбетейку и пошел прочь. Любуясь цифрой на банкноте, он рассчитывал, как выйти из кризиса. Первым делом прикупил колбасы и хлеба. На ходу утоляя голод, Никита вспоминал: какова на вкус водка. Разбогатевший, он раскошелился на чекушку и нырнул в подвал, где ютился последнее время.