После двух глотков Костин закурил, мозги заломило от вожделений. Как же давно он не пробовал женского тела, не испытывал прикосновения нежных рук. Никита плюнул на ладонь, пригладил волосы и отправился на поиски дамы сердца. По случаю она жила в другом конце подвала.

– Марья Сергеевна, ты здесь? – спросил Никита, силясь в полумраке разглядеть женщину.

– Слушаю тебя внематочно! – развязно пропела темнота.

– Я это, того… Выпить хочешь? – засуетился Костин.

Где-то сбоку послышалась возня.

– Давай, соседушка, лечи меня! – Лемешева подвинула ящик и поставила на него два стакана. – Подожди, сейчас свечку зажгу. Все никак лампочку в подъезде не выкручу!

Бутылка опустела махом. Костин решил, что настала пора любви. Он сложил трубочкой обветренные губы и ринулся в атаку.

– Эй, ты чего?! – сипло проблеяла Лемешева.

– Маша, давай поженимся! – Никита повалил женщину.

– Не сегодня, у меня квартальные!

«Сука, могла бы предупредить!» – разозлился Никита. Марья Сергеевна заработала порцию тумаков, упала и тюкнулась головой об топчан. Свечка в ее глазах погасла. Никита вернулся на свою половину. «Надо еще водки взять, сбить градус напряжения!» – он выбрался из подвала.

Никита проснулся, пересчитал остатки денег. «Идиот! – ругал он себя. – Хватило бы на неделю роскошной жизни». На улице кропил дождь. Топтаться у храма в такую погоду не имело смысла, и Костин отправился анализировать содержимое мусорных баков. Он рылся в отходах, когда услышал возмущенный голос:

– Слышь, мазурик? Ты территорию не перепутал?

Противостояние интересов уложило Костина в пустующую палату травматологического отделения. Забытая им белизна постели  подбивала задержаться в пропахшем лекарствами раю. Перед выпиской Никита решил слукавить: разжевал горсть таблеток и запил их водой из графина. Вытянувшись на кровати, он ни капли не сомневался в положительном результате. Получилось лучше некуда! На утреннем обходе Костина осмотрел врач. Пощупав пульс, он задрал пергаментное веко. Раскисшие с бодуна санитарки переложили симулянта на каталку и покатили из рая в рай. По иронии судьбы в морге его дожидалась посиневшая и раздавшаяся вширь Марья Сергеевна.

Цирк

Ковыряться в земле не хотелось. Вера присела на перевернутое ведро, вытащила пачку «Родопи»; с вызовом посмотрела матери в глаза и закурила. Та, как окаменевшая, замерла среди грядок.

– Ты чего себе позволяешь? – женщина выпрямилась, обтерла о подол грязные руки и шагнула к дочери.

– Только тронь! Я за себя не отвечаю!

Злата Сергеевна замешкалась, плюнула под ноги.

– Все отцу напишу, совсем от рук отбилась!

– Я сама напишу, не утруждайся!

«Дорогой папа, наконец-то твоя дочка стала совершеннолетней и вправе сама распоряжаться своей судьбой! Я уже шагнула в самостоятельную взрослую жизнь: поступила в ПТУ на штукатура и начала курить», – других новостей не было. Вера сунула листок в конверт. Спустя недели три почтальон в потертом пиджаке вытащил из брюхатой сумки письмо и запихал его в прореху ржавого почтового ящика, прибитого к калитке.

«Доченька, я и мои товарищи очень возмущены твоим поведением и категорически осуждаем его! – чувствовалось, что отец  серьезно переживает. – Немедленно брось вредную привычку – не подрывай мою положительную репутацию! Передай матери, пусть вышлет денег на адрес…» – Вера отворила окно и размяла сигарету.

За свои восемнадцать лет она видела родителя редко. На воле он долго не задерживался. После очередной отсидки папа слегка оттаивал в семейном кругу и снова пускался в кругосветное путешествие в «столыпинском вагоне». В те чудные мгновения, когда он отъедался и набирался сил у семейного очага, супруга и дочь с замиранием сердца слушали его многочисленные байки.

– Сидим как-то на киче. Холодно, жрать охота, дружок кровью харкает. Тоска неимоверная! Говорю одному прянику, чтобы спел, поднял настроение. Он взял и запел: «Как хорошо, что все мы здесь сегодня собрались!» – Отец засмеялся, хлебнул из кружки остывший, цвета кофе с молоком чифирь.

Давным-давно, когда ранец за спиной служил для выпрямления осанки, Вера забралась к отцу на колени: хотелось узнать, какие мудрые изречения написаны на его веках.

– Пап, закрой глаза, я почитаю!

Отец посмотрел сквозь дочь, сверкнул шеренгой отполированных нержавеющих фикс.

– Почитать, дочка, родителей надо! А я не букварь, чтобы по мне азбуку учить! Ну-ка беги, играй с куклами. Нам с мамой делом заняться надо! –  Он шутя хлопнул ее по попе.

Отец появлялся в доме еще пару раз. Вере исполнилось тринадцать лет, когда он вернулся домой, худой и веселый; сунул ей ворох мятых рублей на гостинцы и произнес непонятное слово:

– Амнистия, бляха-муха!

По дому папаша разгуливал в сатиновых трусах. Разрисованное тело мужа восхищало Злату Сергеевну и вызывало явный интерес. Она разглядывала картинки и охала. Такой красоты ей отродясь не доводилось видеть! Отец не стал откладывать любимые дела, наградил жену очередной беременностью и умчался вырубать тайгу. Злата Сергеевна сделала аборт, поглядела на фотографию удалого супруга и пустила скупую слезу. Из лагеря батя слал приветы, передавал с освободившимися друзьями какие-то безделушки. За это он требовал посылки со жратвой и денежные переводы.

Вера загасила сигарету. Жизнь набила оскомину, хотелось вырваться из-под материнского контроля, устроить личную жизнь. Она встречалась с соседом Андрюхой. Сентиментальный юноша посвящал ей тривиальные стишки и заваливал охапками полевых цветов, которые Вера скармливала козе. Как-то под вечер молодые пошли в клуб. Для поднятия тонуса жених слегка залил очи. Самогон придал зрению необыкновенную остроту, Андрюха видел то, чего не было и в помине. Опьяненный ревностью поэт зарезал плясуна, опрометчиво приблизившегося к его невесте.

Вера могла устроить свое будущее иначе, но, соблюдая семейный кодекс, расписалась в лагере с обожаемым тихоней. Отец из письма жены узнал о счастье дочери и накатал возвышенное послание, в котором одобрил ее выбор и благословил.

Злата Сергеевна работала уборщицей в гастрономе. Вместе с мусором она приспособилась выносить коробки конфет или колбасу. Вера поджидала ее у вонючих, переполненных контейнеров, принимала эстафету и тащила домой «дары гастрономии». Кое-что съедалось самими, кое-что отправлялось в места не столь отдаленные. Безнаказанность притупляла бдительность и толкала Злату Сергеевну на более серьезные дела. Попытка стащить пол-ящика коньяка оказалась роковой. Злату Сергеевну поймали за руку и с позором уволили. Опрометчивый поступок поставил семью на грань финансового кризиса. Помогать сидевшим кормильцам в прежнем объеме она уже не могла, чем вызвала их недовольство.

Под надраенными до блеска кирзовыми сапожками радостно поскрипывал снежок. В дом одновременно вернулись близкие родственники. Радости женщин не было предела! Предновогодний, хвойный вечер дарил надежду на светлое будущее. Мужики выпили за знакомство. За рюмкой разговор скатился к выяснению, кто в доме хозяин. Непродолжительная беседа накалила обстановку. В ход шло все, что попадалось под горячую руку. Сопровождал единоборство женский визг. Увлеченные мужья не реагировали на него. В итоге – победил опыт. Андрюху вынесли вперед ногами, а главу семейства, потерявшего в битве почти все зубы, приняли с распростертыми объятиями, но не в стоматологическом кабинете.

Вера схоронила мужа, собрала чемоданчик и покинула отчий кров. Ни матери, ни, тем более, отцу писем она не писала и отношений не поддерживала. С тех пор в поселке о ней не слыхали. Город предлагал море работы. Вера выбрала цирк. Лет десять она убирала за животными, пока ее не выгнали за любовь к горячительным напиткам.

За изгородью из металлических прутьев мирно отдыхала Жужа. Гаврик подкрался к вольеру. По воле провидения он родился карликом и люто ненавидел все большое. Нормальные люди вызыва-ли раздражение, желание причинить им боль. Но люди способны постоять за себя, чего не скажешь о зверье, загнанном тем же провидением в рабство к царям природы. Гаврик пользовался этим и при любой возможности измывался над четвероногими циркачами.