ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Гостиница «Полярный Круг».

Расположенная на берегу залива, построенная в мирные дни, когда город был первоклассным международным портом и центром рыболовного флота, гостиница «Полярный Круг» сохранила все отличительные признаки 30-х годов в Арктике. Потолки и стены расписаны видами Севера, моря, кораблей, звездного неба. На картинах изображены корабли и боевые действия флота. Направо по коридору лестница, холл, парикмахерская. Налево в углу столик дежурного администратора, золоченое кресло, пальма в кадке, чучело медведя с подносом в лапах, огнетушитель и лопата. За столиком сидит администратор второго этажа  Н а т а ш а  П а в л о в а, около нее парикмахер  Л и д а. Наташе не более двадцати четырех лет. На ней шерстяное платье, в волосах цветок, в зубах «козья ножка», скрученная из старой газеты и вставленная в кокетливый пестрый мундштук. Лида читает учебник английского языка. Наташа, попыхивая махоркой, внимательно слушает. За дверью номера 21 мужской голос тоскливо поет по-английски: «Какая грязная вода в Гудзоне».

Л и д а (читает). «Чудный летний день. Миссис Кларк и Нелли проводят послеобеденное время в парке. Повторите. (Повторяет то же по-английски.) Какой сегодня прекрасный день, говорит миссис Кларк, вдова моряка. Какие цветы ты любишь? Нелли отвечает: «Я думаю, темную розу». Повторите слова: день, цветы, роза, лилия, вдова. (Повторяет то же по-английски.) Эти цветы напоминают мне нашу добрую страну, где люди не знают горя и каждый человек прекрасен, как цветок. Повторите».

Н а т а ш а. Кто вам дал эту чепуху?

Л и д а. Капитан Кенен из двадцать первого номера. Ах, Наташа, какой это интересный человек! Подумать только, что он пережил, пока привел к нам свой пароход!

Н а т а ш а. И давно вы подружились с ним?

Л и д а. Просто он обещал помочь мне выучить английский язык. Очень милый, вежливый… Рассказывал, как его спас Николай Щербак.

Н а т а ш а. Говорите тише. Она там. (Показывает на номер 19.) Жена Николая Щербака… Вдова Николая Щербака.

Л и д а. Зачем она сюда ребенка привезла? Отсюда всех детей эвакуировали.

Н а т а ш а. Не знаю.

Л и д а. А кто ей сообщил о гибели мужа?

Н а т а ш а. Дядичев. Встретил на вокзале и сообщил.

Л и д а. Я бы умерла, а не сказала.

Н а т а ш а. Вы — парикмахер, а он — командир подводной лодки.

Л и д а. А правду говорят, Наташа, что Дядичев — ваш жених?

Н а т а ш а. Самую настоящую неправду.

Л и д а. Зачем же вы гуляете ночами по городу?

Н а т а ш а. Ночной пропуск есть — вот и гуляем!

Л и д а. Очень рада, что он не ваш жених. Противный. Развязный. Все время славой своей козыряет. Идет — ни на кого не смотрит. Бреется — не разговаривает. Сидит в кресле, как на фотографии. Заносчивый.

Н а т а ш а. А вам нравятся скромные, тихие? Почему же вам не нравится Вася Бойко?

Л и д а. Кто это?

Н а т а ш а. Будто не знаете? Матрос с корабля Николая Щербака. Придет сюда, постоит, вздохнет, свистнет и прочь пойдет.

Л и д а. Мало ли! Всех их, что ли, по имени знать?

Н а т а ш а. Он как-то в отдел кадров приходил, просил вашу фотокарточку на один день, переснять. Ему, конечно, отказали.

Л и д а. Глупый.

Н а т а ш а (закуривает). А по-моему, симпатичный. В сто раз симпатичнее этого Эда Кенена и его пьяного приятеля.

Из номера 21 слышна песня, затем хохот, вой, звон разбитых стаканов.

Странный дом, эта гостиница «Полярный Круг». Позавчера еще тут было тихо, как в заводи. Мы с вами читали вслух «Мадам Бовари»… А сегодня заняты все номера: в одних поют, в других рыдают, в третьих занимаются неизвестными делами. (Прислушивается к шуму из двадцать первого номера.) А эти, кажется, едят там друг друга. (Решительно, без стука входит в номер.)

Л и д а читает учебник. Когда поднимает глаза, видит в углу коридора  В а с ю  Б о й к о, внимательно и неотрывно смотрящего на нее.

Л и д а. Что это вы на меня так смотрите?

Б о й к о. Вспоминаю.

Л и д а. Кого вспоминаете?

Б о й к о. Вас.

Л и д а. Зачем же меня вспоминать, если я тут?

Б о й к о. Нет, я вспоминаю, какая вы были там, на мостике.

Л и д а. На каком еще мостике?

Б о й к о. На «Вихре».

Л и д а. Вы меня за другую принимаете.

Б о й к о. Нет, я вас принимаю за вас.

Л и д а. Парикмахерская еще закрыта.

Б о й к о. Подождем.

Л и д а. А вам не надо, вы бритый.

Бойко молчит.

Это вы ходили в отдел кадров, просили мою карточку?

Б о й к о. Я.

Л и д а. Зачем она вам понадобилась?

Б о й к о. На сундучок прибить. Как у всех.

Л и д а. Вы бы Тамару Макарову или Марину Ладынину прибили.

Б о й к о. Не подходит. Вы, что же, опять меня не узнали?

Л и д а. Нет, теперь узнала. Вы с корабля «Вихрь».

Б о й к о. Был «Вихрь», да водой накрылся.

Л и д а. А как же вы остались?

Б о й к о. С американцем пришел. На «Пэтриоте».

Л и д а. Сбежали, стало быть?

Б о й к о. Выполнял приказ.

Л и д а. Вы посидите, все равно клиентов еще нет.

Б о й к о. Я все думал, как сойду на берег — наутюжусь и к вам в гости. За руку вас возьму и скажу: «Живой пришел! Здравствуйте. Вот, мол, я на земле стою и за руку вас держу».

Л и д а. Ну, здравствуйте, здравствуйте.

Б о й к о. Думал я про этот день, как про счастливый… А вышел он — самый горький.

Л и д а. Я знаю… Утонул ваш корабль.

Б о й к о. Нет, это неверно. Он не утонул. Он погиб. Эх, Лида, — вы извините меня, что я вас откровенно называю, — Лида…

Л и д а. Ничего.

Б о й к о. Горе у меня. Такое оно большое, что, кроме как женщине, его сказать некому. Одна ты у меня на свете осталась.

Л и д а (испуганно). Что же вы теперь делать будете?

Б о й к о. В морскую пехоту пойду, в десантники, в разведчики… Вы не сердитесь, что я вас на «ты» назвал. Вырвалось. Не буду я здесь на базе, ни одного дня не буду. Кровью врага мое горе залью, это я вам обещаю.

Л и д а. А когда на берег вернетесь — найдете меня?

Б о й к о. Найду. Бриться приду.

Л и д а. Вы и сейчас мою карточку хотите?

Б о й к о. Сундучок мой тоже утонул. Так что и крышки, чтобы карточку прибить, не осталось.

Л и д а (роется в противогазной сумке). Вот я для паспорта снималась. Такие, моментальные…

Б о й к о (рассматривает). Похожи. Мало, но похожи.

Л и д а. Хотите взять? Только тут две.

Б о й к о. Я две и возьму. А понадобятся — я вам верну. А меня не будет — товарищи принесут.

Л и д а. Держите.

Бойко снимает бескозырку и кладет туда Лидины карточки…

По коридору идут три американских моряка. Один из них — А л ь б е р т  Э р с к и н — долговязый матрос с «Пэтриота». Д р у г о й  завернут в пестрое одеяло. Третий — н е г р. Они немного навеселе, обнявшись, идут и поют:

А л ь б е р т. О! Васья! Бойко!

Американцы здороваются с Бойко.

А л ь б е р т (показывает друзьям, как хорошо он знает русский язык). Бери! Закуривай! Мелитополь! Шлупка! Друг! Кровь! Расческа! (Вынимает из кармана расческу.) Кептен Николай Щербак! (Поднимает два пальца.) Ви́ктори!

Б о й к о (тоже поднимает пальцы). Ви́ктори! (Лиде.) Ребята с «Пэтриота». Будьте знакомы. Это Альберт Эрскин.

Л и д а. Очень приятно. (Подает ему руку.)

Б о й к о (на негра). Дилл Мезли.

Л и д а. Очень приятно.

Б о й к о. А этого (показывает на закутанного в одеяло) я не знаю.

Л и д а. Очень приятно.

А л ь б е р т. «Корделия!»

Б о й к о. Понятно. Этот матрос с «Корделии». Потерпел бедствие.

А л ь б е р т (понимающе кивает головой). Бедствие! Шлупка! «Корделия!» Привет!

Л и д а (протягивает руку). Будем знакомы…

А л ь б е р т (вынимает пачку сигарет, дает Лиде). Закуривай. «Честерфилд»! «Беломор»!

Н е г р (вынимает из кармана монету, дает Лиде). Сент!

Третий матрос — потерпевший — делает вид, что отрывает палец и преподносит Лиде. Все пятеро смеются. Альберт вынимает бумажку, завертывает в нее расческу и играет.

Негр и третий матрос подхватывают: «Пусть весело пылают очаги!..» По коридору идет мрачный  Л а й ф е р т. Матросы обрывают песню. Лайферт кивает матросам. Из номера 21 выходит  Н а т а ш а.

Л а й ф е р т (Наташе, показывая тростью на дверь). Здесь?

Н а т а ш а. Здесь.

Лайферт, строго посмотрев на притихших матросов, входит в номер 21. Открывается стена номера 21. Там на кровати лежат  К е н е н  и  М а к к р и. Из окна виден порт. Океанские транспорты у пирсов, лебедки, серебряная лента залива, незакатное оранжевое солнце.

Л а й ф е р т. Я не помешаю?

М а к к р и. Красиво сказано. Кто вы такой?

К е н е н. Это мистер Лайферт, агент по поставкам. Представитель пароходной компании «Братья Пэнз».

М а к к р и. Браво, «Братья Пэнз»! Привет вам от крабов. Они сейчас на морском дне едят салат из танков.

Л а й ф е р т (терпеливо). Мне бы хотелось с вами побеседовать.

М а к к р и. «Братья Пэнз» могут непосредственно беседовать с крабами. А я голый человек на бревне посреди океана. Зачем со мной беседовать?! Бог мой! Как все красиво началось. Весь город выбежал на берег. Птицы, рыбы, и те кричали, что мы идем спасать Россию. Капитаны за один рейс станут миллионерами.

Л а й ф е р т. Вы шли с танками?

М а к к р и. Именно с ними, сэр. И еще со всякой чертовщиной, которая лежит на дне. Я говорил этим кретинам, когда они грузили танки, что их следует укрепить. Они и не подумали. А когда начался шторм, нет, не шторм — штормишко четыре балла, эти проклятые машины стали шататься в трюме и разбивать корпус. Мы их крепили — они отрывались, мы их крепили — они отрывались…

Л а й ф е р т. Значит, вас погубил плохо закрепленный груз?

М а к к р и. Глупости. В конце концов мы закрепили его. Я плаваю тридцать лет.

Л а й ф е р т. Что же с вами случилось?

М а к к р и. А черт его знает! Нас преследовали, бомбили, подводная лодка пустила в меня торпеду. Мы остались одни в океане, потеряли из виду головной и концевой транспорты нашей колонны, отказала радиосвязь… Все было, как на свадьбе, когда жених пьян, а невеста рожает. А потом подошел Эд Кенен на «Пэтриоте», принял нас на борт и из своей вонючей пушки… (Голос его дрогнул.) «Корделия» тонула недолго, сэр. (Зарыдал.)

Л а й ф е р т. Вы считаете, что могли плыть?