Звонит телефон.

Е в д о к и я. Ах ты, боже, пообедать не дают! Алло!. А кто его просит?

К л е н о в. Кто это?

Е в д о к и я. Его нету… Нету и не будет. А вы потом позвоните…

К л е н о в (по смущенному тону Евдокии Семеновны понимает, что звонок этот важный; берет у, нее трубку). Дайте-ка! Кто вам нужен?.. Да, я Кленов… Здравствуйте, Владимир Федорович… Нет, не знал. (Слушает.) Хорошо, завтра утром я буду у вас… Да, вы правы. До свидания. (Кладет трубку.) Это директор школы. Оказывается, он уже звонил… Ну что ж, будем продолжать обед? (Отворачивается от Лени.)

Л е н я. Что он тебе сказал?

К л е н о в. То, что ты знаешь, и то, чего не знал я… Оказывается, Владимир Федорович еще неделю тому назад просил меня приехать в школу. Почему ты мне не передал?

Л е н я. Я тебя не видел. Когда я уходил, ты еще спал. А когда ты приходил, я уже спал.

К л е н о в. Только поэтому?

Л е н я. Я хотел сегодня, перед обедом… Но ты опять был занят. Тогда я решил после обеда.

З у б к о в с к и й. Вы можете говорить при нас. Мы в конце концов свои люди! Разрешите закурить?

Л е н я (берет папиросу из портсигара Зубковского). Позвольте. (Кленову.) Тебе нет никакого смысла ходить к Владимиру Федоровичу. Я ушел из школы навсегда. И никогда туда не вернусь.

Е в д о к и я. Кушайте же!..

Л е н я. Садись, папа. Кто знает, может быть, мы последний раз обедаем вместе.

К л е н о в (спокойно). Ты уезжаешь?

Л е н я. Уезжаю.

К л е н о в. Куда?

Л е н я. На Урал. С Григорием Васильевичем. Он берет меня к себе на стройку. Надеюсь, ты ничего против этого не имеешь? Ведь ты сам всегда писал, что труд в нашей стране — это почет. Вот я и попробую своим трудом в жизнь войти. А Григорий Васильевич мне поможет.

К л е н о в (взглянув на Зубковского). Вместе значит?

Л е н я. Я упросил взять меня.

К л е н о в. Да он, может, сам туда не вернется.

Л е н я. Почему не вернется. (Смотрит на Зубковского.)

З у б к о в с к и й (разводя руками). Все может быть, сынок.

Л е н я (Кленову). Ты, что ли, ему помешаешь? Из-за меня?

Е в д о к и я. Сейчас обед. И я запрещаю о делах говорить. Отобедаем, одни останемся, тогда уж…

К л е н о в. Подождите, Евдокия Семеновна. (Лене.) Что же случилось с тобой, почему ты решил уйти из школы?

Л е н я. Я вырос.

К л е н о в. Что-то не видно.

Л е н я. Не смей унижать меня при гостях. Мой путь — это мой, и ничей больше. Никто его вместо меня не пройдет. Я вырос. Тут никто не виноват.

К л е н о в. Нет, виноват я. Слишком доверял тебе.

Е в д о к и я. Да ведь он же взрослый человек. Вот и папиросы курит и мнения свои имеет. Как ему не доверять!

К л е н о в. Я тоже думал, что он взрослый. И был не прав.

Л е н я. Почему?

К л е н о в. Не оправдал ты доверия.

Л е н я. Мало думаете о нас, взрослых детях. За большими делами забываете малые. Прозевал ты меня.

К л е н о в. Ну хорошо, ты не считаешь меня своим товарищем. Это твое дело. Но ведь я отец тебе!

Л е н я. Ты в этом уверен?

К л е н о в. В чем?

Л е н я. В том, что ты мне отец?

Пауза.

Е в д о к и я (в смятении бросается к Лене). Ну что ты такое плетешь, Ленечка?!

Л е н я (Кленову). Почему же ты молчишь? Ну, скажи, что это неправда, что люди наврали, что другого отца у меня не было?! Значит, правда… Значит, об этом знали все. Все, кроме меня. Об этом чирикали воробьи на улицах. Вот эти попугаи в клетке тоже знали… А я…

К л е н о в. Я хотел завтра…

Л е н я. В день моего совершеннолетия? А почему не в день Первого Мая? Или в день Советской Армии? Или в день Восьмого марта?

З у б к о в с к и й. Ты не прав, Леня…

Л е н я. Почему ты от меня это скрывал? Как ты смел скрывать от меня то, что касается меня больше, чем всех людей на свете?! Не думай, пожалуйста, что я давно уж об этом не догадывался! Еще мальчишкой я слышал, как ребята у нас на дворе говорили, что я не родной вам. Я им не поверил. В школе я подрался с одним парнем, и он крикнул мне, что я подкидыш. Почему ты мне раньше этого не сказал? Как ты смел скрывать? Чего ты боялся? Того, что я по-другому начну относиться к тебе? Что тут страшного? Ну, родной, ну, не родной… Как будто в этом дело. А ты подумал, что со мной будет, когда я случайно все узнаю? Нет, не подумал. Потому что ты вообще мало думаешь обо мне. Ты обо всех думаешь, только не обо мне. Ты даже не знаешь, какой я есть. Тебе все равно. Тебе и сейчас все равно. Небось, если бы я тебе был родным, ты бы не так спокойно слушал меня и смотрел, как я кричу и не могу остановиться…

Е в д о к и я. Ты несправедливый, ты — черт…

Л е н я. В семью ангелов черт затесался. Тогда надо изгнать черта! Вон! На улицу! Там ему место!

З у б к о в с к и й (строго). Леня! Ярослав и Евдокия Семеновна — мои друзья, и я требую, чтобы в моем присутствии с ними не говорили подобным тоном.

Л е н я. Вы же сами учили меня, что нужно проявить характер.

З у б к о в с к и й (возмущен). В благородных поступках, а не в глупостях.

Е в д о к и я. А теперь пойдем, Лешенька, в комнату… Отдохнешь…

Л е н я. Отстань. (Бросает деньги Евдокии Семеновне.) На вот тебе твои пятьсот рублей! Без них доеду. (Кленову.) Что же ты не гонишь меня из своего дома? Я ведь тебе столько неприятностей принес… Не жалеешь, что потратил восемнадцать лет на выродка? Может быть, это все недоразумение — тогда скажи.

К л е н о в. Нет. Это правда. Я откладывал этот разговор из месяца в месяц, из года в год. Я был не прав. Но я не думал, что он будет таким, как сейчас. Садись, Леонид. Слушай… В тридцать первом году я должен был выехать на Кубань, писать про колхозы. Приехал ночью в станицу Юрьевскую. Остановился у председателя Совета Бережнова, моего старого знакомого, с которым переписывался несколько лет. В ту же ночь его и жену зарезали кулаки. В колыбели лежал шестимесячный мальчишка. Родных у Бережнова не было. Я забрал мальчика с собой. У меня был рыжий чемодан, тот самый, где Евдокия держит теперь картошку. Я выбросил оттуда свои вещи и положил Леню. И привез его в Москву.

В а л я. Но почему же вы не оставили мальчику фамилию его настоящего отца, Бережнова, погибшего героем за колхозы?

К л е н о в. Да потому, что Бережнов не был его отцом!

Л е н я. Тогда я не понимаю…

К л е н о в. Сейчас поймешь. За месяц до этого он ездил в Ростов за трактором для колхоза. На обратном пути увидел следы нападения кулацкой шайки, той самой, которая впоследствии убила и самого Бережнова. И на дороге в брошенной телеге он увидел ребеночка. Чей он был, выяснить не удалось. Бережной взял мальчишку себе. Очевидно, родители его тоже были убиты кулаками. Так шестимесячный ребенок дважды потерял родителей…

З у б к о в с к и й. Но мы сегодня празднуем день его рождения.

К л е н о в. Я не знаю дня его рождения. Просто мы отсчитали полгода от того дня, когда я приехал в Москву.

В а л я. Но как же вы его везли, чем кормили?

К л е н о в. О, было очень трудно. Я на каждой станции бегал за молоком. Проводники кипятили. Паровозный машинист — это был Пароконный — разорвал свою праздничную рубаху, мы сделали пеленки. А в Москве Евдокия Семеновна не отходила от него. Петр Миронович, затем Маруся, моя жена, друзья, соседи по квартире… Когда ему привили оспу и он заболел, никто в квартире не спал, очень все боялись… У него была высокая температура. Из редакции мне прислали кровать. Черт их знает, откуда они взяли! Комната была завалена игрушками. А потом… Нет, мы и раньше-то забыли, что он не наш. Как не наш? А чей? Почему ты не мой сын? Чей ты тогда сын? Почему ты перестал учиться и думаешь, что это касается тебя больше, чем всех? Да, твой путь — это твой, и ничей больше. И никто его вместо тебя не пройдет. Хочешь быть рабочим, токарем, строителем — очень хорошо. Но сперва кончай школу. Доведи начатое до конца. Ты говоришь, что бросаешь десятый класс и становишься рабочим, так, словно решил осчастливить рабочий класс. А ты спросил у рабочего класса, захочет ли он тебя такого? Вряд ли! С нами ты разговариваешь так, словно мы все твои должники. Нет, милый! Ты, как и любой из нас, сам должник. Ты не подкидыш и не пасынок, ты кровный сын. Кровный! Помни это и сыну твоему, когда он появится на свет, внуши. Я вот не смог тебе внушить. Прости.

Пауза. Леня молча выходит из комнаты. Звонит телефон.

(Снимает трубку.) Да, я Кленов… Да, статья написана… Думаю, что к двенадцати… Присылайте. До свидания. (Кладет трубку.)

З у б к о в с к и й. Ну, Валюша, я исполнил твою давнюю мечту — познакомил с Кленовым, а теперь…

В а л я. Да, уже поздно, поедем.

З у б к о в с к и й. Я должен остаться. Ты не боишься?

В а л я. Нет-нет, светит луна, я быстро дойду до станции.

К л е н о в. Мы проводим вас.

В а л я. Я не хочу, Ярослав Николаевич. Оставайтесь.

З у б к о в с к и й. Мы немного побеседуем здесь с Ярославом, а ты не жди меня.

В а л я. До свидания, Ярослав Николаевич.

Кленов идет провожать ее. Евдокия Семеновна — тоже. Зубковский один. Он обходит комнату, как поле боя после сражения. Поднимает опрокинутый Леней стул, осматривает стол с остатками обеда. Гасит верхний свет, подбрасывает дрова в камин. Возвращается  К л е н о в  и молча садится в кресло возле камина.

З у б к о в с к и й (садится на ручку кресла). Сегодня я гордился тобой, Ярослав. Ты так говорил с Леонидом! Но я боялся за тебя. Евдокия мне проговорилась, что ты очень болен… Прошу тебя, подумай о себе, о своем здоровье. Ты мой единственный друг.

К л е н о в. До двенадцати?

З у б к о в с к и й. Почему только до двенадцати?

К л е н о в. В двенадцать статья будет отправлена.

З у б к о в с к и й. Неужели она что-нибудь изменит в наших отношениях?

К л е н о в. Боюсь, что уже изменила.

З у б к о в с к и й. Неправда! Только нужно подумать — может, теперь в ней уже нет смысла? Многое из того, в чем ты обвиняешь меня, уже исправлено. Остальное тоже изменим. Так что…

К л е н о в. Статья устарела?

З у б к о в с к и й. Вот именно! Поезжай в редакцию или позвони, объясни там. Все оказалось гораздо сложнее и вместе с тем проще. После санатория, когда наберешься сил, ты возвратишься к этой теме.

К л е н о в. Ну что ж, в словах твоих есть смысл.

З у б к о в с к и й. Знаешь, говоря откровенно, сегодня здесь, не уходя из этого дома, я как-то наглядно убедился в силе и мудрости нашей печати. Дело же не в том, чтоб разгромить, уничтожить… Верно? Дело в том, чтоб исправить, дать возможность одуматься…