В а л я. Вы рассказывали свои впечатления о Польше.

К л е н о в. И вдруг я запнулся, замолчал… И долго не мог собраться с мыслями… Потерял нить…

В а л я. Да-да, вы стали вдруг смотреть на меня… И весь зал обратил внимание.

К л е н о в. Мне показалось, что это Вика сидит там, во втором ряду… Я думал, это галлюцинация, наваждение… А это были вы.

В а л я. Да, это была я.

К л е н о в. Давайте зажжем свет, а то стало совсем темно. (Зажигает люстру.)

В а л я. Какой вы бледный!

К л е н о в. Немного устал. Профессия журналиста… Посмотрим! Может быть, очень скоро, может быть, даже сегодня, здесь, вам предстоит сдать экзамен…

В а л я. Я не взяла с собой зачетной книжки.

К л е н о в. Она вам не понадобится. Валя… Вика была для меня всегда… как бы сказать… моей совестью. Я очень любил ее и очень ей верил. Через много лет после того, как она вышла замуж, я женился. Моя жена была мне верным другом, товарищем… Она никогда не ревновала меня к прошлому. Вику я не видел с того дня, как она уехала с Григорием. Через два года родились вы. Мы с ней не встречались, не переписывались. Когда мы расставались, она сказала: «Если тебе будет когда-нибудь очень плохо, напиши мне только три слова: «Где же ты?» — и я приеду».

В а л я. И вы не написали?

К л е н о в. Нет. Так и не написал. Знаете, Валя… Сейчас я переживаю трудные дни. Если мне будет очень плохо, я вызову вас. Я напишу, или крикну, или просто подумаю: «Где же ты?..» И вы приедете. Ладно?

В а л я (тихо). Ладно.

На камине бьют часы. Входит  Е в д о к и я  С е м е н о в н а  в праздничном черном платье.

Е в д о к и я. Григорий Васильевич и Леня явились. Руки моют. Прошу к столу. (Выдвигает на середину комнаты стол, раздвигает его.)

В а л я. Разрешите, я помогу вам?

Е в д о к и я. Нет-нет, у меня есть помощница — Шура.

Входят  З у б к о в с к и й  и  Л е н я. Леня, увидев Валю, метнулся обратно к двери.

К л е н о в. Куда ты? Знакомься: это дочь Григория Васильевича.

З у б к о в с к и й. Подойди, сынок, шаркни ножкой. Вот ты дикий какой.

В а л я (Кленову). Это ваш сын?

Л е н я (желая предупредить ее, сделав над собой усилие, подходит к ней и протягивает руку). Кленов Леонид.

В а л я. Зубковская Валентина.

Из кухни голос Шуры: «Тетя Дуся! На помощь! Я не донесу!..»

К л е н о в. На помощь Шуре Власенко!

Кленов, Зубковский и Валя идут на кухню.

Л е н я (Евдокии Семеновне). Дуся… Ведь это ж она…

Е в д о к и я (тревожно). Кто — она?

Л е н я. Девушка из Политехнического… На лекции папы которая… Будущая журналистка… которой я сказал, что я слесарь с автозавода…

Е в д о к и я (жестко). Умел врать, умей и ответ держать.

Из кухни возвращается процессия: З у б к о в с к и й, К л е н о в, Ш у р а  и  В а л я. Они несут тарелки, ножи, вилки, миску с супом, бокалы, салат. Евдокия покрывает стол скатертью, они ставят приборы, придвигают стулья.

К л е н о в. А доктора ждать не будем?

Е в д о к и я. Сам приедет, когда прием кончится. И так уж ночью обедаем. (Командует.) Григорий Васильевич, сюда. Шура тут.

З у б к о в с к и й. Валя, сюда, между мной и Ярославом. А тут Леня! На самом видном месте!

Е в д о к и я (разливает суп). Редко мы вместе обедаем… Очень редко. А я как люблю, Григорий Васильевич, когда за большим столом сидят все члены семьи. А семья большая… И стол раздвижной!.. И гости… И даже дальние родственники… И все кушают медленно, пьют вино… И потихонечку молчат… А иногда кто-нибудь тост говорит… красиво так! И радио играет… Леня, сбегай наверх, заведи радиолу, а дверь распахни.

Леня послушно идет наверх.

Прибор Петра Мироновича мы оставим нетронутым.

Наверху раздаются звуки праздничного марша. Леня возвращается и садится на свое место.

А водки нету, не взыщите, гости и хозяин.

З у б к о в с к и й (вынимает из-под пиджака графинчик). Зато есть коньячок! (Разливает в рюмки, которые подает Евдокия Семеновна.)

К л е н о в. Мне не нужно. Я не буду. (Лене.) Тебе тоже не советую.

Л е н я. Тебе все кажется, что мне десять лет?

К л е н о в. Тебе лучше знать, сколько тебе лет. Налейте мне в эту рюмку, Дуся, супу. (Чокается со всеми.)

З у б к о в с к и й. Тогда разрешите произнести тост. За то, что мы, старые друзья, встречаемся. И будем встречаться! И за то, чтоб на нашей следующей встрече ты, Ярослав, пил суп из рюмки, а коньяк — из глубокой тарелки.

Л е н я (неожиданно захохотал). Вот это тост!

Все выпивают, играет радиола.

З у б к о в с к и й. Завтра исполняется восемнадцатилетие присутствующего здесь Леонида Кленова. Сегодня последний день ему семнадцать лет. Хотел бы ты, Ярослав, чтоб тебе завтра исполнилось восемнадцать лет? Молчи! Что бы ты ни сказал сейчас, все равно хотел бы. И я бы хотел, и Шура, и Евдокия Семеновна… Опять начать сначала. Только по-другому… Как говорится, с учетом всех ошибок и заблуждений. Увы, это невозможно… Так будем же завидовать самому молодому здесь, за столом. И постараемся, чтоб у него жизнь сложилась так, как хотелось бы нам… Завтра Валентина и я, мы будем далеко от этого дома. А почему бы не отпраздновать его день рождения сейчас, немедленно? Только… Мы будем праздновать не восемнадцатилетие его, зачем? Это так было бы просто! Давайте отпразднуем пятидесятилетие Леонида Ярославовича. Боюсь, очень боюсь, что, кроме Вали, никого из нас не будет уже за этим столом. А Леонид Ярославович, прославленный ученый, будет сидеть здесь или за другим столом, окруженный другими друзьями, учениками, почитателями… И захочется ему вдруг воскресить сегодняшний день. А наука-то идет! Кто знает, что будет через двадцать пять лет! Может, удастся ей воскрешать нас, смертных. И явимся мы за этот стол, благодарные за то, что вспомнили о нас, веселые оттого, что живы, мудрые оттого, что долго прожили! Каждый из нас пусть вместо подарка скажет имениннику слово. Вы, Евдокия Семеновна!

Е в д о к и я (волнуясь). Пусть будет, как отец его.

З у б к о в с к и й. Стоп! Другие слова не нужны. Потому что, думаю, и вы, Шура, и ты, Валя, и я, грешный, — мы все присоединимся к ее пожеланию. Лучшего и не придумаешь.

Ш у р а (не выдержала). Молодец, Григорий Васильевич! (Прослезилась.) Молодец…

Е в д о к и я (она наверху блаженства — горда Зубковским, счастлива за Ярослава). Супу! Еще супу! Ведь и суп-то после таких слов совсем другой стал.

З у б к о в с к и й. Сорок лет не ел я такого вкусного супа.

Е в д о к и я (Вале). Нет-нет, вы обязательно еще тарелочку. А то вы такая худенькая, бледная!

В а л я. Спасибо, я сыта.

Е в д о к и я. Вам бы на даче следовало пожить, здесь вот какой воздух целебный! А то все занимаетесь, занимаетесь, наверно, и за город редко ездите. Все учитесь?

В а л я. Учусь.

Е в д о к и я. А отметки у вас какие? Хорошие?

В а л я (смеется). Хорошие.

Е в д о к и я (Лене). Вот видишь…

Л е н я (резко отодвигает от себя тарелку). Вижу!

Е в д о к и я. Еще съешь.

Л е н я. Сыт.

З у б к о в с к и й (сидящей рядом с ним Шуре). Ну, какой я вблизи оказался? Не такой уж страшный?

Ш у р а. Нет, вы замечательно сказали…

З у б к о в с к и й. Дорогая Александра Никаноровна! Через год вы и не узнаете нашего строительства. Неполадки ликвидируем, бюрократов уберем, увидите, еще какая жизнь будет! Знаю я, что там обо мне говорят… Что ж, очевидно, правы люди. Дыму без огня не бывает. Но ведь и огонь-то разный бывает. Иной огонь мусор сжигает, сталь плавит, паровозы водит. Только давайте уж уговоримся: раз познакомились мы с вами в доме Кленова — дружить. Критикуйте, бейте, но в глаза! Если что не понравилось — сразу ко мне. Секретарь не допустит — на квартиру звоните. Уговор?

Ш у р а. Пожалуй.

З у б к о в с к и й. Только помните: уговор-то — он всяких денег дороже.

Звонок во входную дверь.

Е в д о к и я. Наверно, Петр Миронович. Ведь какой неаккуратный старик!.. (Уходит.)

Л е н я (в упор смотрит на Валю). А ведь вы меня знаете. Мы с вами знакомы.

В а л я. Да, кажется.

Л е н я. И очень хорошо знакомы.

В а л я. Ну, не так уж хорошо.

Л е н я. Мы познакомились в Политехническом. На лекции Кленова.

В а л я. Да, мы там разговаривали.

Л е н я. Я вам не сказал, что я сын Кленова.

В а л я. Да. Но ведь я тоже не сказала вам, что я дочь Зубковского.

З у б к о в с к и й. Так вы знакомы? А от нас скрыли! Ох, молодежь, молодежь!

Е в д о к и я (возвращается; в руке телеграмма). Шура! Тебе телеграмма-молния!

Ш у р а. Мне? (Открывает телеграмму.) Ой, что же это? Григорий Васильевич… от вашего заместителя, товарища Потапова. (Читает.) «Вам предоставлена отдельная двухкомнатная квартира…»

З у б к о в с к и й. Вот видите! И без меня все решилось.

Ш у р а (читает). «Сейчас на стройке напряженные дни точка Ваш отпуск прерывается точка Прошу немедленно выехать на стройку…»

З у б к о в с к и й. Что за спешка?!

Ш у р а. Наверно, сменщик мой заболел.

З у б к о в с к и й. Обойдутся и без вас. А я все равно ночью буду звонить на строительство, скажу Потапову, чтоб разрешил вам остаться.

Ш у р а. Нет-нет, раз так телеграфируют, — значит, надо. Экскаватор простаивает.

З у б к о в с к и й. Я же вам говорю, что беру на себя.

Ш у р а. Спасибо, только я уж поеду. Вещи у меня уложены.

З у б к о в с к и й. Ну, как знаете.

Ш у р а. Вот только когда поезд?.. Вечером, кажется. Успею еще. С билетом трудно будет…

З у б к о в с к и й. Ну, это мы вам поможем. Вот вам адресок в Москве. Мой представитель Евгений Захарович и билет вам достанет и отправит. Вот записка… (Пишет. Отдает ей записку, отводит в сторону.) Шура, скажите откровенно, деньги у вас есть на дорогу?

Ш у р а. Есть, есть, конечно…

З у б к о в с к и й. А то не стесняйтесь. Там отдадите.

Ш у р а. Нет-нет, спасибо.

Е в д о к и я. Да хоть второе съешь.

Ш у р а. Я сыта… Ну, до свидания всем! (Берет на камине игрушки.) Благодарю за гостеприимство… (Кланяется.)

К л е н о в. Я провожу вас.

Шура за руку прощается со всеми.

Е в д о к и я. Пирожков, пирожков на дорогу…

Шура, Кленов и Евдокия Семеновна уходят.

З у б к о в с к и й. Какое святое отношение к стройке! (Лене.) Учись, тебе пригодится.

Л е н я. Сейчас я скажу. Сейчас я все скажу!

Евдокия Семеновна и Кленов возвращаются.

Е в д о к и я. Будем продолжать обед.

З у б к о в с к и й. Вот ведь плохо, когда всех своих людей как следует не знаешь! Наговорили мне о ней… Так давайте выпьем за внимание к каждому человеку, к его нуждам, к его стремлениям и мечтам.