Глава VIII Ожидание

В феврале семнадцатого года подданные Российской империи становятся гражданами Российской республики. Министры старого правительства препровождены в Петропавловскую крепость, где и ожидают решения своей участи. Прежде в Зимнем дворце царь наблюдал из-за приспущенных штор за народными толпами, которые шли ко дворцу просить хлеба; теперь Зимний — резиденция Временного правительства, члены которого так же наблюдают из-за штор митингующих на площади солдат и рабочих. Впрочем, митингуют все — матросы Балтийского флота, служащие страховых обществ, студенты, гимназисты, домашняя прислуга. Все ходят с красными бантами в петлицах, используют наконец-то полученную реальную свободу слова. Россия — республика. Россия — буржуазная республика. Правительство состоит из крупных заводчиков и капиталистов. Правительство заседает и заседает, прочно унаследовав традиции «всероссийской говорильни» — Думы. Война не кончается, земельный вопрос не решается, подступают разруха и голод. Вторая, социалистическая революция неизбежна в России. Но неизбежность новой революции в России ясна пока только большевикам; другие — скорее предчувствуют это, чем понимают.

Солдаты полками дезертируют с фронта. Крестьяне и рабочие требуют не только свободы на словах — требуют хлеба и земли. Интеллигенция в большинстве своем приветствует то, что сама называет «свершением чаяний народа». Интеллигенция художественная хочет прежде всего сохранить русскую культуру, приобщить к этой культуре народ. Так понимают свою задачу лучшие писатели, поэты, художники.

В статье «Революция в художественном мире», написанной в мае 1917 года, Александр Бенуа подробно изложил задачи и обязанности деятелей искусства и меры, принятые по охране памятников прошлого:

«Упадочная царская власть, упадочный царский режим, вся „машина“ рухнула, все шестерни и рычаги бюрократии развалились, все котлы лопнули, и эта масса жесткого и глупого чугуна легла одной безмолвной и неопасной грудой…

В первые дни все, казалось, принимает благополучное направление. От груды рухнувшей машины художественной бюрократии не доносилось ни единого звука, и казалось, что весь штат обслуживавших ее лиц погиб под развалинами. Между тем Временное правительство не обнаруживало в первые дни ни малейшего интереса к искусству и как будто вовсе забыло, что существует целое богатое сложное министерство, имеющее к нему касательство.

Нужно было, во-первых, уберечь от возможной гибели чисто материальную часть того бывшего царского, а теперь ставшего народным имущества.

Нужно было одновременно заняться очисткой от всякого мусора другой части этого имущества, в котором первую роль играют не вещи, а люди (театры, Академия художеств и т. д.). Безотлагательно надлежало принять ряд отдельных мер, а затем постепенно выработать проект целой системы дальнейшего заведования этими делами. Безотлагательности же требовала грозившая опасность захватов, вандализмов и просто безрассудства».

Естественно, что во главе литераторов и художников, которые не оплакивали царский режим, но хотели работать с народом и для народа, — встал Горький.

Уже через несколько дней после февраля он собрал то, что называли «цветом интеллигенции», для обсуждения насущнейших, важнейших вопросов жизни.

Художник П. И. Нерадовский так описывает это собрание: «Четвертого марта А. М. Горький пригласил к себе на квартиру 50 художников, архитекторов и общественных деятелей.

Когда я вошел к Горькому, он стоял посреди комнаты с группой пришедших, рядом с ним Ф. И. Шаляпин, который серьезно слушал Алексея Максимовича, и М. Ф. Андреева.

Во всю комнату был накрыт чайный стол, в конце которого кипел самовар.

Приглашенные все больше наполняли комнату, продолжая разговоры, начатые в передней при встрече. Среди собравшихся я увидел художников Александра Бенуа, Билибина, Добужинского, Петрова-Водкина, Рериха, архитекторов Фомина, Щуко, потом вошли певец Ершов, художник Нарбут и другие».

Вероятно, Рерих не впервые вошел четвертого марта в квартиру Горького.

Николай Константинович вспомнит впоследствии:

«Мне приходилось встречаться с ним многократно, как в частных беседах, так и среди всяких заседаний, комитетов, собраний… Пришлось мне встретиться с Горьким и в деле издательства Сытина (Москва), и в издательстве „Нива“. Предполагались огромные литературные обобщения и просветительные программы. Нужно было видеть, как каждая условность и формальность коробили Горького, которому хотелось сразу превозмочь обычные формальные затруднения».

В «Летописи жизни и творчества Горького» под датой 1915–1917 годы помещены сведения: «Встречается с художником Н. К. Рерихом. Рерих дарит Горькому свою картину „Город осужденный“ („Град обреченный“ — находится в последней московской квартире А. М. Горького на ул. Качалова, д. № 6). Привлекает Н. К. Рериха к своим начинаниям: намечаемой в издательстве Сытина серии книг по искусству для народа и реорганизации журнала „Нива“ в научно-популярный литературно-художественный журнал».

Эти факты бесспорны. Но связи Горького с Рерихом глубже, и прав исследователь творчества Рериха, утверждая:

«Нет никакого сомнения в том, что Рериха с Горьким сближали не случайные контакты на поприще общественной деятельности, а общность многих их взглядов и интересов, в том числе и взглядов политических. Оба они были страстными борцами за мир и непримиримыми антифашистами» (Павел Беликов).

Разумеется, ни мировоззрение, ни эстетика Горького и Рериха не были тождественны; отношение их ко многим важнейшим проблемам жизни и искусства расходилось, вернее — было прямо противоположным.

В то же время их всегда роднила устремленность к миру для всего человечества, неизменная любовь к России, бодрая вера в нее, в ее народ. Этим прежде всего определяется взаимный интерес писателя и художника.

Для художника Горький — один из интереснейших писателей современности.

Еще в молодости, сообщая Елене Ивановне новости, он обещает привезти ей первый, недавно вышедший том сочинений Горького: «У Горького есть чудеснейшая сказка, где описывается наказание за гордость. Вместе почитаем…»

«Старуху Изергиль» читают вместе: «Луна взошла. Ее диск был велик, кроваво-красен, она казалась вышедшей из недр этой степи… По степи, влево от нас, поплыли тени облаков, пропитанные голубым сиянием луны, они стали прозрачней и светлей.

— Смотри, вон идет Ларра!

Я смотрел, куда старуха указывала своей дрожащей рукой с кривыми пальцами, и видел: там плыли тени, их было много, и одна из них, темнее и гуще, чем другие, плыла быстрей и ниже сестер, — она падала от клочка облака, которое плыло ближе к земле, чем другие, и скорее, чем они…»

Словно вечные рериховские облака, идут над огромной землей и свиваются в них великаны, валькирии на облачных конях.

И сама «чудеснейшая сказка» о гордом Ларре — сыне орла, которого люди наказали за гордость вечным одиночеством, и следующая сказка о Данко, отдавшем жизнь за спасение людей, близки художнику — певцу рода человеческого, деятельного и бессмертного в своем труде.

«Многие тысячи лет прошли с той поры, когда случилось это. Далеко за морем, на восход солнца, есть страна большой реки… Там жило могучее племя людей, они пасли стада и на охоту за зверями тратили свою силу и мужество, пировали после охоты, пели песни и играли с девушками…»

Или: «Жили на земле в старину одни люди, непроходимые леса окружали с трех сторон таборы этих людей, а с четвертой — была степь. Были это веселые, сильные и смелые люди. И вот пришла однажды тяжелая пора: явились откуда-то иные племена и прогнали прежних в глубь леса… Там стояли великаны-деревья, плотно обняв друг друга могучими ветвями, опустив узловатые корни глубоко в цепкий ил болота. Эти каменные деревья стояли молча и неподвижно днем в сером сумраке и еще плотнее сдвигались вокруг людей по вечерам, когда загорались костры… Они сидели, а тени от костров прыгали вокруг них в безмолвной пляске, и всем казалось, что это не тени пляшут, а торжествуют злые духи леса и болота».

Это — пейзаж знаменитой горьковской сказки о пылающем сердце Данко. Это — тональность многих картин Рериха с их романтически обобщенными образами древних воинов и охотников; недаром художник утверждал, что для него «романтизм равен героизму».

Это — тональность многих «сочинений» и замыслов Рериха. Таких, как его «Заклятия». Таких, как «Солнце погасло»; зловещая комета несет гибель всему человечеству. На землю нисходит белый туман, коченеют в нем люди, а вверху видны звезды, навеки вставшие над мертвой землей. Словно те ядовитые болота, куда загнали враги племя Данко.

Но как у Горького свет сердца Данко разгоняет тьму, так у Рериха воскресает, продолжает свой созидательный труд бессмертное человечество.

Приход Рериха к Горькому 4 марта 1917 года — продолжение давних и крепких связей, которые можно назвать содружеством. Вернемся же к этому приходу художника в горьковскую квартиру на Кронверкском проспекте, где собрался цвет петроградской интеллигенции.

Нерадовский продолжает воспоминания:

«Чтобы начать общую беседу, для которой все собрались, А. М. Горький предложил всем сесть за стол. Когда уселись, Горький встал и сказал о задачах настоящего совещания.

Он говорил о необходимости создать организацию, которая ведала бы охраной памятников искусства и старины, всех исторических памятников, ставших отныне достоянием народа; о необходимости сейчас же выбрать комиссию, которой поручить безотлагательно составить воззвание ко всем гражданам с призывом беречь памятники истории и искусства, затем обратиться в Совет рабочих и солдатских депутатов с заявлением о содействии.