«Милостивый государь Николай Константинович!
Комитет по организации этапного лазарета имени Петроградских высших учебных заведений при женских курсах высших архитектурных знаний Е. Ф. Багаевой приносит Вам свою искреннюю признательность за Вашу отзывчивость и пожертвования ценной коллекции майолики и других художественных вещей для предстоящего аукциона в пользу названного лазарета»…
Письмо на бланке Московского общества любителей художеств:
«Милостивый государь!
Комитет по устройству выставки в пользу пострадавших на войне художников и их семейств выражает Вам свою благодарность за присланные Вами пожертвования…
Художника ужасает количество убитых, судьба раненых, отравленных газами, искалеченных осколками. Художника, собирателя культуры, историка заботит судьба самих романских, готических городов, где островерхие дома подпирают друг друга, где соборы, башни, стены образуют единое целое, почти живой организм, так же естественно украшающий землю, как горы и деревья. В Бельгии гибнут эти города. В Лувене немцы не только расстреливают заложников — взрывают готический собор (в 1915 году, узнав о разрушении Лувена, Рерих пишет: «И не столько армию винить надо. Я виню тех людей, которые в Германии мнили себя охранителями искусства. Не о кайзере говорю, который выдал себе аттестат безвкусия истуканом на „Аллее Победы“, а о тех самомнительных, до подлости жадных советниках»…). Сожжен средневековый рынок городка Ипра; ипритом называется отравляющий газ, впервые примененный немцами в боях под этим городом. Армии идут друг на друга в штыковые атаки. Армии засели друг против друга в окопах, пропитанных запахом нечистот, крови, преющей кожи. Об этой реальности войны — роман француза Барбюса «Огонь», роман немца Ремарка «На западном фронте без перемен».
Об этом стихи Блока:
«Петроградское небо мутилось дождем,
На войну уходил эшелон.
Без конца — взвод за взводом и штык за штыком
Наполнял за вагоном вагон…»
У Блока сплетаются в стихах живые, толстовские подробности прощания:
«И, садясь, запевали „Варяга“ одни,
А другие — не в лад — „Ермака“,
И кричали „ура“, и шутили они,
И тихонько крестилась рука…» —
и то общее, огромное, что вбирает в себя отдельные судьбы и требует иного выражения в искусстве:
«Эта жалость — ее заглушает пожар,
Гром орудий и топот коней.
Грусть — ее застилает отравленный пар
С галицийских кровавых полей».
Художник, минуя в искусстве реальные подробности, идет прямо к обобщениям, к пророчествам. Тени сражающихся падают на каменные стены замков. Среди холмов тянутся вереницы копий, и перекликаются с этими земными копьями темные стрелы, проплывающие в огненных небесах. Зарева, пропасти, застывшие в безмолвии мертвые моря. Смотрят люди на город, лежащий разрушенным у их ног. «Дела человеческие» — называется эта картина 1914 года. Дела человеческие застлали небеса заревом, землю — дымом, нарушили тишину гулом крупповских пушек. Горят села и города в Бельгии и на Балканах, в Германии и в Польше. Падают срезанные снарядами старые дубы Арденн и стонут раненые зубры Беловежской пущи. Разбитые дома и разбитые соборы образуют одинаковые груды камней.
Гибнет то, во имя чего живет художник, — гибнет культура человечества. Поэтому тема пламени становится основной темой его творчества. Поэтому пламя окрашивает многие его картины, написанные в годы той войны, которая вошла в историю как первая мировая война.
Тревога тяжких предчувствий, зловещих пророчеств определяет и цикл новых литературных произведений Рериха. Прежние его очерки, раздумья о старине, сказки сменяются то ли нерифмованными белыми стихами, то ли ритмизованной прозой, такой же обобщенно аллегорической, как последние картины.
«Священные знаки» — название новой литературной сюиты, которая сливается с живописной сюитой.
«Сочиняя» новые сюжеты картин, Рерих записывает среди этих сюжетов строки:
«Все бывает. Все видели.
Летела белая птица.
Скакала белая лошадь.
Уплыла белая рыба.
Прошли белые. Пробежали черные.
Показалась черная собака.
Ушла под землю черная змея.
Пролетели черные мухи.
Поймите.
Глазомерно смотрите.
Кто настоящий — увидит…»
Повторяет строки, соединяет их в венок:
«Все бывает. Все слышали.
Звенит пустыня для путников.
Стонет поле от воинов.
Воют над Неретью над озером
Проклятые пловучие могилы.
Звучит и поет лес для охотника.
Звонят подземные ушедшие храмы.
Играет утро. Звенит ночь.
А вы поймите. Выслушайте.
Кто настоящий — услышит».
Циклы стихов Рериха «Священные знаки» и «Мальчику» опубликовал искусствовед Сергей Ростиславович Эрнст в монографии о художнике, изданной в 1918 году в Петрограде.
Даты этих произведений не обозначены. Но сами сюжеты, стилистика позволяют отнести их именно к десятым годам.
Здесь нет реального отображения жизни — здесь есть литературные двойники картин Рериха, его живописных метафор, его тесных средневековых городов, где живут старые короли и их подданные, жаждущие чудес и небесных знамений. Но знамения обманывают, ожидания не оправдываются:
«В полночь приехал наш Царь.
В покой он прошел. Так сказал.
Утром Царь вышел в толпу,
А мы и не знали…
Мы не успели его повидать.
Мы должны были узнать повеленья.
Но ничего, в толпе к Нему подойдем
и, прикоснувшись, скажем и спросим.
Как толпа велика! Сколько улиц!
Сколько дорог и тропинок!
Ведь Он мог далеко уйти.
И вернется ли снова в покой?
Всюду следы на песке.
Все-таки мы следы разберем.
Шел ребенок. Вот женщина с ношей.
Вот, верно, хромой, — припадал он.
Неужели разобрать не удастся?
Ведь Царь всегда имел посох…
Откуда прошло столько людей?
Точно все сговорились наш путь
перейти. Но вот поспешим.
Я вижу след величавый,
сопровожденный широким посохом
мирным. Это наверно
наш царь. Догоним и спросим.
Толкнули и обогнали людей. Поспешили.
Но с посохом шел слепой
нищий».
Цикл стихотворений — «Мальчику» — построен несколько иначе. Это заветы новому поколению, которые должны перейти к новым поколениям:
«Все, что услышал от деда,
Я тебе повторяю, мой мальчик,
От деда и дед мой услышал.
Каждый дед говорит,
каждый слушает внук.
Внуку, милый мой мальчик,
расскажешь все, что узнаешь…»
Это разговор-размышление о том, каким должен быть человек: смелым и твердым, сильным и свободным.
«Не беги от волны, милый мальчик,
побежишь — разобьет, опрокинет,
но к волне обернись, наклонися
и прими ее с твердой душою…»
В этих произведениях так же последовательно раскрывается мировоззрение художника, как в его живописи. Ощущение природы, человека, всего мироздания, космоса как единого начала. Ничто в мире не исчезает бесследно, все полно смысла и значения. Смыкаются души людей и предметы, которые содержат свою судьбу, свое знание, имеют свою память. Вечно переходят друг в друга жизнь и смерть, и люди не исчезают, не становятся прахом, но, меняясь, переходят в новое существование. Все сущее полно смысла и значения, надо уметь проникать в этот смысл. Художник верит, что сам он принадлежит к числу понимающих, посвященных. Познавших самые основы жизни, видящих вечное там, где другие видят лишь временное, проникающих в священные знаки, непонятные большинству людей.
В мире поэзии Рериха все так же весомо, тяжело, вещественно, как в его картинах. В мире поэзии Рериха все так же многозначительно, аллегорично, как в его картинах. Смысл брезжит, как свет за тяжелой приоткрытой дверью, но дверь — умышленно — никогда не распахивается. Из грубых камней строятся лабиринты и замки. Загадочный сине-фиолетовый свет рассеян в подземельях, на улицах города, где народ ищет своего Царя. Но даже когда Царь появляется, возникает на площади — не слышны его слова и невнятен их смысл; мотив напрасного ожидания повторяется и повторяется в этих стихах, сплетаясь с мотивами долгой ночи, восхода нового солнца, сборов в дорогу и самой дороги — неизбежной и долгой:
«Встань, друг.
Получена весть.
Окончен твой отдых.
Сейчас я узнал, где хранится
один из знаков священных.
Подумай о счастье, если
один знак найдем мы.
Надо до солнца пойти.
Ночью все приготовить.
Небо ночное, смотри,
невиданно сегодня чудесно.
Я не запомню такого.
Вчера еще Кассиопея
была и грустна и туманна.
Альдебаран пугливо мерцал.
И не показалась Венера.
Но теперь воспрянули все.
Орион и Арктур засверкали.
За Алтаиром далеко
новые звездные знаки
блестят, и туманность
созвездий ясна и прозрачна.
Разве не видишь ты
путь к тому, что
мы завтра отыщем?
Звездные руны проснулись.
Бери свое достоянье.
Оружье с собою — не нужно.
Обувь покрепче надень.
Подпояшься потуже.
Путь будет наш каменист.
Светлеет восток. Нам
пора…»
Художник мечтает о тишине, о странствиях под звездным небом, под ясным солнцем, освещающим мирный труд человеческого рода. Но полыхает зарево над руинами городов, но разрушительны дела человеческие. Немецкие пушки обстреливают Париж; столица России, правда, далеко от фронта, никто еще не знает слов «бомбардировщик», «авиабомба». Петербуржцы безопасно ходят по Невскому и по Большой Морской, жалуются на перебои с продуктами, с топливом (Николай Константинович озабочен доставкой угля для своей школы), тревожно просматривают газеты — нет ли родных, знакомых в списках убитых, которые печатаются аккуратными столбцами. Идут годы — четырнадцатый, пятнадцатый, шестнадцатый. Идет канун семнадцатого года.