Образ жизни Рерихов был таким же — табльдоты, визитные карточки, вечерние костюмы, банковские чеки. Рерихи видели всю туристскую экзотику: Тадж-Махал, пещерные фрески, раджей на слонах, кобр, которые покачиваются над плетеными корзинками заклинателя. Видели медлительных коров, которых не доили и не кормили; священные коровы — попрошайки и воровки — тянули еду с лотков. Нищие дети протягивали руки, двенадцатилетние матери носили своих младенцев за спиной, тридцатилетние старухи стирали в грязных каналах. Легкий пепел покойников и желтые цветы плыли по рекам. Улицы были европейские, как лондонские, только усаженные пальмами, и узкие, глинобитные, где пахло орехами, сандаловым деревом, навозом, куда европейцы почти не заходили, а если и заходили — видели чужую жизнь, протекавшую мимо них.

Страна не открывалась европейцам, и Рерихи вряд ли были исключением: нужно было долго прожить в ней, не осмотреть туристские достопримечательности, но увидеть, понять реальность огромной страны.

Возможности этого определялись прежде всего самой степенью желания приехавших. Эти приехавшие очень желали познать страну. Уж кто-то, а они никогда не были европоцентристами — Азия ощущалась ими как центр, начало культуры человечества и самого человечества. Но их увлекала не современность, а прошлое, знаки его великой культуры, их путей, которые соединяли за тысячелетия до железных дорог Европу с Индией. Страной этических установлений, проживших уже многие века, страной вегетарианства, ненасилия, уважения ко всему живущему, которое вошло в глубину народной жизни. В громадных, перенаселенных городах — в Дели, Калькутте — прошлое это сплетено с настоящим. Звенят битком набитые старые трамваи возле храмов, где царят боги со слоновьими и обезьяньими головами. Дельцы гадают у астрологов — благоприятен ли будет для начинаний этот год? В базарной толчее разметают перед собою путь правоверные джайны, рот их завязан материей — проглотить случайно какую-нибудь мушку великий, непростительный грех. Джайны, конечно, не едят мясо. Что мясо — они не едят помидоры, цветом напоминающие кровь, овощи употребляют только сушеные, когда в них нет уже «жизненной силы». Сидит на тротуаре бездомная, окруженная тощенькими детьми беженка из голодающей деревни — джайн проходит мимо, не подавая ей милостыню, но помахивая метлой — вдруг червячок, букашка попадет под ноги. На железнодорожных станциях несколько кранов для питьевой воды — для людей разных каст. О том, что в деревнях несколько колодцев для разных каст, и говорить не приходится — подметальщика убьют, если он зачерпнет воду из брахманского колодца, хотя бы семья его умирала от жажды.

В городах все говорят по-английски, все понимают английский, в селах крестьяне не знают ни слова на чужом языке, не знают, что такое время и как узнавать его по часам — живут по солнцу, трудятся днем, отдыхают на закате, спят ночью, платят оброк господину-помещику и государству. Рассказывают сказки о том времени, когда не было англичан в стране. Мечтают, чтобы англичане ушли из страны. «Это большинство теперь проснулось и пришло в движение, которое не в силах остановить самые сильные и „могущественные“ державы. Куда им!.. А Индия и Китай кипят. Это — свыше 700 миллионов человек. Это, с добавлением окрестных и вполне подобных им азиатских стран, бóльшая половина населения земли… Растущие в Индии и Китае революции уже сейчас втягиваются и втянулись в революционную борьбу, в революционное движение, в международную революцию», — писал Ленин в 1922 году. Миллионы людей не обучены грамоте, но эти миллионы участвуют в политической борьбе за независимость Индии, которую и голодающие крестьяне называют Матерью. Для всех герои — вожди антианглийских восстаний, для всех мученики — погибшие от руки англичан (о легендарном Нана-Сахибе до сих пор говорят, что он бежал на север, в Россию, откуда вернется еще, чтобы мстить англичанам). Молодежь из зажиточных семейств может учиться в Кембридже, но дома, примкнув к течению «свадеши», юноши ходят в национальной одежде, вытканной на деревенском станке, в грубой кустарной обуви, бойкотируя импортные товары, на которых наживаются колонизаторы.

Индусы молятся своим старым богам и молятся живому человеку — Ганди, которого называют «махатма» — мудрец, святой. Он и есть святой — по образу жизни, по единственному устремлению к свободе Индии, к улучшению жизни ее народа.

Ганди учился в Англии и обитал в английских тюрьмах, на себе испытал всю тяжесть дискриминации темнокожих, небелых в Африке и в своей Индии. В молодости Ганди переписывался с Толстым и многое взял из его учения о самоусовершенствовании, а Толстой свои идеи о непротивлении злу насилием позаимствовал у индийских мудрецов — «если идти из середины России, на зимний восход…»

Гандийская теория «сатьяграха» — «ненасильственное сопротивление» — охватывает многих: не прибегая к силе, к обороне оружием, к наступлению, крестьяне отказываются платить налоги, чиновники — работать в английских учреждениях, слуги — у английских хозяев. Правда, хозяева тут же находят других слуг, канцелярии заполняются новыми молодыми чиновниками, которым нужно жить; из крестьян, конечно же, выколачивают налоги, но сам дух сопротивления, непокорности живет в народе.

Рериха в Индию пригласил Тагор — один из лидеров «свадеши» и «ненасильственного сопротивления». Он гармонично и активно сочетает в своей жизни занятия философией и политику, стихотворения-размышления о вечности и газетные статьи на самые актуальные темы. Рерихи разделяют воззрения Тагора. Но сами они больше всего устремлены к древней, доанглийской Индии. К путям Великих переселений народов, к племенам, которые носят воду в глиняных кувшинах — не в жестяных бидонах. К книгам, написанным на пальмовых листьях, до изобретения бумаги.

К торжественному заупокойному обряду — сожжению, очищению огнем, который напоминает о скифских, славянских обычаях. К тому прелестному обряду, о котором рассказывал Голубев и который стал для художника символом будущего путешествия: женщины ночью спускаются к черной воде и, молясь о детях, пускают по воде легкие лодочки — ореховые скорлупки с зажженными свечами. Плывут по воде, отражаются в ней молитвы.

В поисках Древней Индии Рерихи ездят по Индии. В раскаленных железнодорожных вагонах, в первом, конечно, классе — в третий класс, набитый темными людьми, белых попросту не пускают. (Бунин описал свою героическую попытку «приобщиться к народу», проехать в общем вагоне. С великим трудом ему удалось купить билет, но в купе он остался один — к странному сахибу никого не впустила поездная прислуга.) Ездят в экипажах, прикрытых от солнца полотняными навесами. Идут галереями в пещерные храмы Аджанты и Эллоры — и чистота, яркость изображений богов, молящихся, небесных танцовщиц заставляет вспомнить церковь Ильи-пророка в Ярославле. Храмы Южной Индии возносятся над землей, подобно каменным кактусам. Сотни тысяч скульптур богов, демонов, животных, сливающихся в объятиях мужчин и женщин — мотив «майхуны», соединения, — это не отрешение от земли, но гимн земле, плодородию, роду человеческому. Возле храмов теснятся «садху» — «святые», нищие, юродивые с язвами и ранами, как в поволжских городах. И «садху» — «святые», каких уже нельзя увидеть в поволжских городах. Высохшие, с волосами, покрытыми пеплом, с единственным имуществом — чашкой из половины кокосового ореха, куда прохожие опускают еду. То стоящие неподвижно, как русские столпники дотатарских времен. То привязавшие руку к плечу так, что рука высыхает. То сжавшие руки в кулаки — навсегда, так что ногти прорастают сквозь ладони. Отрешенные от всего, погруженные в себя, не воспринимающие впечатлений окружающей жизни — почти достигшие нирваны, успокоения, отсутствия желаний. Есть среди них, конечно, и шарлатаны, есть люди, действительно отрешившиеся от всего. Действительно устремившиеся к безмолвию, и нирване, к смерти, которая одновременно есть бессмертие. Самовнушение, умение углубиться в себя, сосредоточиться — огромная сила, и в Азии знают эту силу гораздо больше, чем в самоуверенной Европе.

В Джайпур, в Дели, в Агру, в Калькутту идут на имя Рерихов письма из Нью-Йорка, из Чикаго, из Парижа, из Риги, из Ленинграда — от Марьи Васильевны, от сестры Лидии, от Бориса — архитектора, собирателя картин старшего брата. Переписка нечаста. Письма могут не застать Рерихов в Калькутте, они уже в Дарджилинге — горном курорте, где много площадок для гольфа, отелей и вилл, построенных по лондонским образцам. Именно здесь спасаются английские чиновники, дельцы и офицеры от летней жары. Город сравнительно прохладен, воздух в нем свежий, душистый, благоприятный для чайных плантаций, возносящихся по террасам ближних гор — отрогов Гималайского хребта. Когда расходятся облака — на севере стеной встают Большие Гималаи. Снега их белы, снега их розовы в лучах солнца, прозрачно-зелены в лучах луны. Если подняться выше и погода будет особенно ясной, можно рассмотреть в подзорную трубу Эверест, названный так в честь английского полковника, который произвел обмеры горы, не поднявшись на ее вершину. На вершину горы, которую англичане именуют Эверестом, а местные жители Джомолунгмой, вообще еще никто не поднимался. Там — обитель богов, живущих вдали от людского водоворота и людских бед. Впрочем, боги обитают не только на Эвересте — им принадлежит и ледяной трехгранник Аннапурны, и вершина Канченджанги — розовая, синяя, оранжевая в лучах солнца. Пятиглавая вершина осеняет путешественников, как осеняла она детские игры и археологические походы Коленьки Рериха. Канченджанга ведь была изображена на той картине, которую уютно окружали «малые голландцы» в гостиной «Извары», в дальнем Царскосельском уезде.