Майтрейя изображается не погруженным в нирвану, недвижно-бесстрастным, как обычно изображают Будду. Майтрейя стоит или сидит, не скрестив ноги — спустив ноги с трона, нарушив неподвижность, готовый встать, шагнуть, нарушить нирвану, идти в бой за справедливость…

Майтрейя — Будда-воитель, бог не только утешающий, но защищающий обездоленных. И потому, что в нем есть это активное начало борьбы, защиты, даже наказания угнетателям, именно этот Будда так популярен у тех, кто трудится, пашет землю, пасет скот, перегоняет караваны; именно его изваяния вырублены в скалах Ладака и его изображения украшают пещерные храмы.

Этого Будду избирает Рерих героем своих Ладакских циклов. Будду, помогающего людям, посылающего им защиту и помощь.

И Гэсар-хана избирает Рерих героем своих ладакских картин.

Его мечи и стрелы высечены на скалах Ладака. Его чтит вся Азия — от Амударьи до Амура.

Бродячие певцы неделями поют о похождениях Гэсара — как Гомер пел «Илиаду». Гэсара отождествляют с Александром Македонским (Цезарь — Кесарь — Гэсар), с Чингисханом, с китайским богом войны. В сказаниях он предстает то могущественным ханом, то бедным пастухом, жена и мать которого доят коров, собирают навоз на топливо, то небесным посланцем. Стрела и меч — знаки Гэсара. Знаки Гэсара высечены на скалах Ладака, его родины. Впрочем, первобытные писаницы, изображения оленей и горных баранов, народ тоже считает знаками Гэсара. Может быть, Гэсар скоро вернется с севера — из страны, где народ сверг богачей и установил свою власть. Ведь у входа в великий храм Гэсар-хана стоят два коня, белый и красный. Когда Гэсар приближается, кони ржут — и недавно многие слышали это ржание.

Так поют бахши, повторяя имя Гэсар-хана, а рядом — имя Ленина, вождя северной страны.

Гэсериаду, ее историю, изучает Юрий. А Николай Константинович воплощает эти легенды в красках и линиях. На синих скалах вырублены знаки Гэсара. Всадник остановил коня на фоне алого заката, натянул лук — сейчас полетит стрела и послышится в тучах голос Гэсара — или Ильи-пророка.

Недаром знак Гэсара — громовая стрела. Страшны в этих местах грозы и часты в этих местах грозы: сверкает, перекатывается все небо, дождь падает не каплями — потоком. Рерихов сопровождали шаровые молнии и синий свет, вспыхивавший, когда рука касалась предмета. Елена Ивановна дотронулась до шерстяного одеяла — возникло розово-лиловое пламя. Свет таился в предметах, в камнях, в одежде, словно лучи из космоса доходили до гор, не опускаясь в долины, — ослепительный прозрачно-зеленый, фиолетовый, розовый свет картин Рериха. Поблизости от Леха свет отстал от путников. Глинобитный город вырос на скрещении торговых дорог, значит, в нем главенствует огромный базар, на котором продают бирюзу и керосин, рис и ситцы, сапоги и самовары. Сам город совершенно такой, как в описании Келлермана:

«Через городские ворота вдруг открывается вид на широкую улицу через базар в центре города! Ряд высоких тополей, красочная толпа людей и животных, огромные кучи тюков с товарами!.. Караваны, пони, ослы, мулы, блестящие яки с тяжелыми тюками на спинах. Одни пришли из Лхасы и пробыли три месяца в пути. Другие — из Яркенда; путешествие продолжалось тридцать дней. Через трудные перевалы на высоте пяти тысяч метров, через горы Каракорума, через снежные поля и ледники прошли они. Да, это была не увеселительная прогулка! Теперь они будут отдыхать один-два месяца в Лехе, чтобы затем с новым грузом отправиться в обратный путь».

Словно уменьшенная Лхаса — этот город с базаром и желтыми бритыми монахами, словно дворец Далай-ламы, высится на скале многоэтажный дворец махараджи, разрушающийся, продуваемый ветрами. При Рерихах отвалилась часть стены в комнате — все, кроме гостей, отнеслись к этому как к должному. Поодаль от города — монастыри, тибетские храмы, субурганы-ступы. И монастыри и дворец — глинобитные, толстостенные, сужающиеся кверху, словно низко усеченная пирамида. Белые субурганы принимают весь свет, все краски, то розовеют, то синеют: такими — принимающими свет — написал их художник в «Твердынях Тибета».

Город азиатский, город, в котором редки европейцы, насыщен ощущением большей древности, чем европейские города. Ведь в окрестностях его можно видеть не только буддийские храмы, но древние могильники, писаницы первобытных людей, каменные христианские кресты, почти такие, как на кладбищах «Извары» и Изборска.

Исторически это объясняется очень просто: несториане, то есть сторонники епископа Нестора, которого каноническая церковь признала еретиком, бежали в шестом — седьмом веках из Малой Азии на восток, в языческие земли. Оседали там, жили, торговали, умирали — и множились кресты по всей Центральной Азии, и множились рассказы о том, что Христос побывал в Индии и учился у ее мудрецов и проповедовал у костров, среди бурых и коричневых скал.

Еще в Сринагаре услышал Рерих, что распятый Исса не умер на кресте, но впал в забытье. Что ученики сняли его с креста, скрыли, вылечили. Помогли достигнуть Сринагара, где он учил и умер. На его могиле надпись — «Сын Иосифа». И могилу богоматери будут показывать художнику — она после смерти сына ушла из Иудеи, измерив огромное пространство, попала сюда, в Азию, — здесь ее и похоронили. Поэтому почетно в Азии имя Мириам — Марьям — Мария. Легенды о Христе, о Майтрейе, о Гэсар-хане, слухи из русского Туркестана плыли над лехским базаром.

В Лехе молились и торговали, водили караваны, женщины носили грузы в корзинах за спиной — шли гуськом, в меховых шапках, украшенных бирюзой, с бирюзовыми украшениями в черных косах, на плечах у них лежала шкура или матерчатый плащ — точь-в-точь древнерусское корзно, скрепленное застежкой-фибулой. Снова вспоминалась «Снегурочка» и те эскизы костюмов скандинавских крестьянок, которые делал Рерих для театра в Камергерском переулке. Николай Константинович писал этих женщин, писал субурганы под стынущим зеленоватым небом, как бы излучающим сияние, писал монастыри на синих, оранжевых, серых склонах гор:

«Все народы знают, что место Святых людей на горах, на вершинах, от вершин откровения… Там возносящее сияние. Туда стремится дух человеческий. Сама трудность горных путей привлекает. Там случается необычайное. Там мысль народная работает кверху. Там каждый перевал сулит невиданную новизну, предвещает перелом на грани великих очертаний.

На трудных путях, на опасных горных перевалах стоят изображения Майтрейи, Владыки Светлого Будущего. Кто озаботился поставить их? Кто потрудился? Но стоят они часто гигантские, точно нечеловечески созданные. Каждый путник приставит свой камешек к нарастающему мендангу.

Разве не усмехнется сердце ваше над этим камнем для ступеней будущего? Нет, путь трудный и опасный откроет сердце наше. Не усмехнетесь, но, обернувшись во Благе, прибавите и свой камень к сложенным ступеням всевмещающего Света».

Около двух месяцев прожили в Лехе. Вышли оттуда 19 сентября, навстречу зиме. Женщины в меховых шапках с бирюзовыми украшениями помазали лбы людей, коней и яков, выступающих в дальний путь, освященным молоком яка — благословили на счастливое странствие. Благословение было нужно — экспедиция шла навстречу зиме, навстречу перевалам, лежащим выше Монблана. По обочинам дороги лежат скелеты погибших животных. И стоят иссохшие, замерзшие трупы: лошадь — скелет, покрытый кожей, — застыла, словно продолжает скакать под музыку вагнеровской «Валькирии». Люди не только идут и едут навстречу, людей везут и несут навстречу — на высотах в морозы очень быстро нарушается кровообращение, охлаждаются конечности, ступни ног мраморно белеют, и не дай бог, чтобы они почернели после растирания, потому что это означает гангрену.

Сержант российской армии Филипп Ефремов писал о пути в Малый Тибет:

«Не доезжая Тевату (Тибета) за 15 дней, есть гора весьма высокая, на ней воздух тяжелый и всегдашний туман, человеку и лошадям захватывает дух, от чего и умирают, тут мой и второй товарищ русский помер, коего по обряду своему похоронил».

Писал о горах на границе Индостана:

«Сии горы почти совсем непроходимы, а ежели и есть где дорога, то весьма узка и во многих местах опасна, по причине ужасных пропастей, по сторонам оных находящихся, в кои вода, стремящаяся с гор, с ужасным шумом ниспадает».

Перевал Каракорум действительно лежит на высоте пяти тысяч шестисот пятидесяти метров. Трудно дышат люди и животные. Но сам перевал по черным каменным осыпям сравнительно нетруден. Сравнительно. На перевале Сассер на гладком льду заскользила в пропасть лошадь Юрия — удержалась на краю. На перевале Санджу яки прыгали через широкую расселину — люди доверялись якам. На перевале Сугет сбились вместе четыре каравана, застигнутые метелью, — дорогу нащупали опытные старые мулы, за которыми, скользя и оступаясь, шли люди. Шла кровь из ноздрей животных, они оступались на дрожащих ногах, и часто можно было встретить коня или верблюда, оставленного караваном, тихо умирающего на обочине. Шла кровь носом у людей, учащался пульс, часто билось сердце. И все же Мастер записывал:

«Рассказать красоту этого многодневного снежного царства невозможно. Такое разнообразие, такая выразительность очертаний, такие фантастические города, такие многоцветные ручьи и потоки и такие памятные пурпуровые и лунные скалы».

Маленькие люди вереницей, сплоченно, как строили городища, как охотились, движутся среди лунных скал. Погонщики отродясь не умывались, их черные косы лоснятся от грязи. Но можно сложить тюки с товарами у дороги — никто на них не покусится, товары будут ожидать хозяев. Каждому путнику освободят место у чужого костра, предложат разделить скудную еду и расскажут вести из Индии, услышанные в пути, вести из России, услышанные в пути, вести из Шамбалы, тоже услышанные в пути.