«Мы уже достигли границы Туркестана и находимся теперь среди более суровых и более смелых людей. Казах — прирожденный наездник. Женщины ездят верхом наравне с мужчинами. Они даже торгуются с владельцами лавок, сидя на лошади. Широкоплечий казах в меховой или стеганой одежде, в высокой остроконечной шапке с прикрепленным к ней куском меха, закрывающим уши и плечи, представляет собой живописную фигуру на улицах Урумчи.

Так же живописна и казахская женщина в черной стеганой кофте и белом бумажном платье. Еще ярче фигуры монголов, которых мы видели на базарах. Они носили развевающиеся пестрые и яркие одежды, напоминающие костюм доктора музыки в Оксфорде» — таким описал город Шивашанкара Менон, индийский дипломат и наблюдательный литератор в книге «Древней тропой». Он был в Урумчи позднее, в сороковые годы, но таким был город и в 1926 году.

В тарбагатайских горах поблизости обитают кочевники-киргизы, «словно сошедшие с куль-обской вазы»; курганы — памятники великого переселения народов, часты здесь, как в Новгородской губернии.

Вечерами, когда огромные звезды выходят на черное небо, идут беседы в Советском консульстве.

Николай Константинович рассказывает о своей экспедиции. Рассказывает об учении гималайских махатм, стремящихся объединить весь буддийский мир в единую общину, в которой народы наконец-то обретут подлинное счастье. Как тибетцы, как индусы, как люди центральноазиатских народов, он верит в то, что освобождение от господства чужеземцев придет с Севера, от красных богатырей, что неугасимый свет свободы, воссиявший на Севере, осенит Центральную Азию.

Приближался день рождения Ленина, 22 апреля, и сотрудники консульства мечтают установить в этот день перед своим зданием бюст Ленина.

Консул попросил художника сделать эскиз пьедестала для памятника; ночь сидел Рерих над эскизом, утром 22 апреля эскиз был готов.

В канун Первого мая художник принес консулу на сохранение свой дневник — мало ли что могло случиться в пути? А шестого мая была получена телеграмма из Москвы от Чичерина с разрешением на въезд в СССР Рериха Николая Константиновича, Рерих Елены Ивановны, Рериха Юрия Николаевича.

Художник оставил и завещание — в случае его гибели все имущество экспедиции, включая картины, переходит в собственность русского народа.

Восьмого мая визы были выданы, и караван двинулся в новый достаточно дальний путь. Двинулся на север, к границе России — Советского Союза.

29 мая 1926 года отец, мать и сын пересекли границу новой России.

Китай остался за границей, на юге. Впереди была степь — такая же, как в Синьцзяне, и глинобитные городки — такие же, как города Синьцзяна, и казахи в шапках-малахаях, и уйгуры в ватных халатах были — как по ту сторону границы.

Но в Хотане Рерих убежденно писал: «Дайте этому месту хотя бы примитивные условия культуры, и процветание восстановится необычайно быстро».

У Зайсана, в Семипалатинске, жилось небогато, туго было с продуктами. Но здесь не было губернаторов-тиранов и амбаней с непроницаемо любезными улыбками. Красные флаги развевались над глинобитными исполкомами и сельсоветами. Открывались школы, фельдшерские пункты. На пароходе, плывущем по Иртышу, толкуют не о Шамбале и притеснениях амбаней, но о стройках, которые будто бы пойдут по всей Сибири.

В Омске Рерихи садятся в московский поезд. Одежда у них не местная, манеры непривычные, да еще два тибетца сопровождают седобородого начальника экспедиции. Иностранцы? Похоже. Англичане? Американцы? Может быть. Но речь у них — чистая, российская, хотя и несколько старомодная, не знающая тех изменений, которые вошли в нее за восемь лет.

В июне 1926 года экспедиция выходит на перрон Казанского вокзала.

Извозчики подают пролетки к подходу поезда. Извозчики и приезжие разморены жарой. Экспедиция, пересекшая Центральную Азию, пересекает Каланчевку, Садовое кольцо, тянется Мясницкой — до Тверской, до гостиницы «Гранд-отель».

Высится над рекой Кремль, сияют золотые купола замоскворецких церквей. Но город разросся, город строится домами, новыми заводами, учреждениями.

Сельская молодежь с деревянными сундучками приезжает учиться в Московский университет. Идет в Художественном театре премьера «Горячего сердца». Открывается Музей восточных культур. Ликвидируется беспризорность. Светятся ночью окна кабинета Чичерина в Наркомате иностранных дел — нарком занят многообразными, сложнейшими делами.

Рериха Чичерин принимает, конечно, днем — выкраивает время для встречи с художником, которого помнит еще по Петербургскому университету.

«Полукоммунист, полубуддист» верен себе — он говорит с советским наркомом о возможности объединения России и огромного буддийского мира с помощью махатм — великих мудрецов Индии. Он передает Чичерину ларец с землей, взятой с могил великих мудрецов Индии, — дар махатм. «Посылаем землю на могилу брата нашего Махатмы Ленина», — пишут махатмы в письме, которое кажется отрывком из книги Рериха «Пути благословения» или «Алтай — Гималаи»:

«На Гималаях мы знаем свершаемое Вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий. Вы уничтожили мещанство, ставшее проводником предрассудков. Вы разрушили тюрьму воспитания. Вы уничтожили семью лицемерия.

Вы сожгли войско рабов. Вы раздавили пауков наживы. Вы закрыли ворота ночных притонов. Вы избавили землю от предателей денежных. Вы признали, что религия есть учение всеобъемлемости материи (вероятно, Чичерин был очень удивлен, узнав, что махатмы так трактуют вопрос об отношении к религии в Советском Союзе. — Е. П.). Вы признали ничтожность личной собственности. Вы угадали эволюцию общины. Вы указали на значение познания. Вы преклонились перед Красотою. Вы принесли детям всю мощь Космоса. Вы открыли окна дворцов. Вы увидели неотложность построения новых домов общего блага»…

Дальше махатмы возвещают о своих делах:

«Мы остановили восстание в Индии, когда оно было преждевременным, также мы признали своевременность Вашего движения и посылаем Вам нашу помощь, утверждая Единение Азии. Знаем, многие построения совершатся в годах 28–31–36. Привет Вам, ищущим Общего Блага!»

Но не только письма махатм привез Рерих на родину. Он передал Луначарскому серию своих картин, писанных в центре Азии. В том числе «Явление срока»: возникает над спокойной землей голова гиганта-богатыря, который зорко смотрит на Восток. В лице богатыря узнаваемы черты Ленина.

Идею этой картины художник выразил так: «Настал срок восточным народам пробудиться от векового сна, сбросить цепи рабства» (напомним, что вариант этой картины называется «Сон Востока» — богатырь со скифскими чертами лица спит глубоким сном).

Художник оставил Москве «Майтрейю-Победителя» — на красном облачном коне (красный конь — олицетворение счастья в азиатской мифологии) мчится то ли грядущий Будда, то ли русский богатырь, который должен принести людям равенство и братство.

Оставил картины «Шепоты пустынь», «Красные кони», «Знамя грядущего», где благоговейно смотрят люди на икону с изображением Шамбалы.

«Майтрейя символизирует для Востока приближение Новой эры», — сказал художник о сюите, писанной в Ладаке и подаренной России.

В тридцатые годы картины эти передаются Луначарским Горькому, вернувшемуся из Сорренто в Россию. Они украшали столовую в подмосковных Горках. «Картины эти нравились Алексею Максимовичу. Правда, он говорил про них лишь: „Любопытные вещи“. Более ранние работы Рериха Горький больше ценил и отдавал ему должное как одному из крупнейших самобытных русских художников», — вспоминала художница Валентина Михайловна Ходасевич.

Думается, что действительно — Горький больше любил ранние картины Рериха. И потому, что они воплощали образ прекрасной Руси и силы ее народа. И потому, что интерес к Востоку, к его философии сочетается у Горького с ненавистью к пассивности, к созерцательности, к покорному терпению и ожиданию, которые надо преодолевать России.

В одно время пишет он: «Любить Россию надо, она этого стоит, она богата великими силами и чарующей красотой».

И: «Несчастье нашей страны, несомненно, в том, что мы отравлены густой, тяжкой кровью Востока, это она возбуждает у нас позывы к пассивному созерцанию собственной гнусности и бессилия, к болтовне о вечности, пространстве и всяких высших материях, к самоусовершенствованию и прочим длинным пустякам».

Несомненный интерес Горького к Востоку не равен увлечению Востоком; высоко оценивая творчество Ромена Роллана, Горький в двадцатых годах ироничен к его увлечению идеями Ганди, резко полемизирует с Ролланом, предостерегает его против «восточной мистики».

Сюита о Майтрейе сочетает в своих светящихся, пламенеющих красках несомненную «восточную мистику» и столь же несомненную тему народов Азии, которые пробуждаются к борьбе и новой жизни. Потому и украсила эта живописная поэма дом Горького. Потому Алексей Максимович передает ее впоследствии картинной галерее Нижнего Новгорода — Горького.

Перекликаются на Волге пароходы, шумит огромный город, взмахивает на высокий откос кремлевская стена, которую писал Рерих, а в картинной галерее плывут облачные всадники и смотрит на Восток великан с лицом Ленина.

В 1926 году художник говорит с Луначарским о возможности выставки в Москве, но от осуществления этой идеи приходится отказаться: ведь Рерих все-таки глава американской экспедиции, прошедший английскую Индию, китайский Синьцзян, не имеющий советского подданства, «исчезнувший» для английских и китайских властей где-то в районе Урумчи. И вдруг — пребывание в Москве, выставка в Москве, а возвращаться нужно в Индию, возвращаться нужно на Риверсайд-драйв, в музей, в «короны мира», в издательства Нью-Йорка.