Поэтому о приезде Рериха в Москву сообщается в прессе мало. Поэтому выставка не организуется, хотя к ней расположены Луначарский и Чичерин, хотя о ней Рерих советуется с Игорем Эммануиловичем Грабарем, который высоко оценивает новые работы Николая Константиновича.

Грабарь в начале августа забежал к Рериху в «Гранд-отель», как десять лет тому назад забегал на Мойку. Игорь Эммануилович почти не изменился — тот же малый рост, крепко сбитое тело, большая, чисто выбритая голова, изогнутый улыбкой рот, золотое пенсне. Нестареющий Игорь Эммануилович — весь в том, что называется оргделами, — в заседаниях, в полемике, в хлопотах о реальной сохранности памятников искусства. Рерих в свои неполные пятьдесят два года седобород, величав, как проповедник, каждое слово его торжественно, взгляд пристален, изучающ, словно в собеседнике он ищет вечное, общается с его душою непосредственно. Грабарь — весь в земных, реальных делах, Рерих — словно предпочитает беседу с махатмами живой речи Игоря Эммануиловича. Контакта не получается при всем внешнем радушии, вернее, безукоризненной вежливости Рерихов; большие художники не сближаются, напротив, еще отдаляются друг от друга. Эта взаимная «противопоказанность» полно отразилась в воспоминаниях Грабаря, вышедших десять лет спустя и представляющих сложное сочетание восхищения, насмешки, недоумения, раздумья перед «загадкой Рериха».

Получив эту книгу воспоминаний, Рерих назвал ее «интереснейшей», внес в нее несколько фактических поправок и сказал: «Глаз добрый всегда нужен и особенно доходчив до сердца».

Придя еще раз к Рерихам в августе, Грабарь видит свернутые картины, упакованные вещи.

Грабарь пишет, что на его вопрос о направлении Николай Константинович ответил, что едет в Абиссинию — смотреть какое-то легендарное озеро, которому нет равных в мире; потом Грабарь узнал истинное направление маршрута. В августе 1926 года Рерихи отбывают сибирским поездом обратно, на Восток. Перед отъездом Николай Константинович посылает в Нью-Йорк письмо, которое торжественно читается 17 ноября 1926 года, в день трехлетия Музея Рериха.

«Друзья, если бы Вы могли видеть доброжелательную толпу, бывшую при нашем отъезде! Если бы Вы могли и слышать задушевные приветы, которые народ посылал в Америку. Вы бы еще крепче почувствовали все нити, тесно соединяющие наши великие страны — страны, которые никогда между собой не воевали…

В привете от множества множествам заключено истинно ручательство мировых сношений. Какое благо, если народы могут приветствовать друг друга! И каждое движение такого народного приветствия должно быть внесено на страницы Истории. От самого края русской границы по Иртышу, по просторам Сибири — до Москвы — до сердца Союза — мы видели поражающий рост народного сознания.

Матросы, красноармейцы, пограничники, землепашцы, рабочие, школьные учителя — также множество учащихся, посещающих музеи, — горели искренним стремлением „знать“. Вы понимаете, если народ зажжен этим стремлением к знанию, он созидает твердую почву для реального строительства. Знайте, и вы получите. В этом стремлении к познанию сказалось все благо позитивизма.

Если я знаю, то ничто не может лишить меня приобретенного знания.

Я видел также стремление к знанию среди молодежи и среди рабочих Америки. А теперь я видел эту жажду знания среди широких масс республик Союза. Привет от народа народу! Скоро мы опять сменим вагон на караван».

Таковы пути художника. Мечты об общине, объединенной идеями Будды и Ленина. Увлеченность образами-символами: Махатмы, Майтрейя, Шамбала, чудеса, творимые йогами. И такая абсолютная проницательность по отношению к целям советского народа, такое зоркое видение его достижений, такая широкая доброжелательность к новой России, такое понимание ее задач!

«Полукоммунист, полубуддист» — лучше Чичерина не скажешь!

Николай Константинович поставил работников Наркомата иностранных дел в известность, что он должен вернуться в Индию через Монголию, выполнив в Монголии некие «поручения махатм». Для трезвых дипломатов гораздо убедительнее было бы реальное объяснение целей экспедиции как «художественно-археологических», какими они и были на деле. Но и с «поручениями махатм» Рерихи получили советский экспедиционный паспорт и разрешение пересечь границу Советского Союза и Китая.

С этим-то разрешением и выехала семья-экспедиция в обратный путь, который провел их снова через среднерусские смешанные леса, через Волгу, через зеленые хребты Уральских гор, в Омск. Оттуда, вверх по Иртышу, в небольшой город Усть-Каменогорск. Оттуда на Алтай. Искать там следы Великого переселения народов, передвижения и смешения племен. Следить единство русской Азии с Азией зарубежной — китайской, индийской. Недаром позднейшая книга об этом путешествии называется — «Алтай — Гималаи». Для Рериха эти горы — единый огромный хребет, не разъединяющий, но соединяющий разноликие народы. Алтай считается «прародиной» финнов. С Алтая откочевало на запад племя кыпчаков-половцев, которые плясали перед князем Игорем. Привлекают на Алтай сведения о самих алтайцах — тюркских племенах, обожествляющих гору Белуху, как индусы и сиккимцы обожествляют Канченджангу, приносящих жертвы духам вод и лесов, хранящих обряды шаманства — камлания. Привлекают на Алтай сведения о тамошних староверах — уходя от преследований, они расселились в Сибири, осели на Алтае, срубили кондовые избы из огромных лиственниц. Хранят в чистоте свою веру, пасут стада, торгуют с близким Китаем… Как живут люди старого корня, о чем мечтают — надо увидеть, надо услышать.

Привлекают на Алтай и сведения об удивительной «белой вере», возникшей среди алтайцев вскоре после русско-японской войны 1904 года. Двадцать лет тому назад явился нескольким родам некий пастух, назвавший себя «посланцем Белого Ойрота», проповедовал отказ от кровавых жертв (своим богам приносились в жертву лошади), скорое возвращение Белого Ойрота — святого, справедливого хана, которому надо поклоняться и к пришествию которого надо готовиться.

Ойроты, племя западных монголов, были завоевателями, угнетателями коренных алтайцев, но Белый Ойрот, Ойрот-хан стал для некоторых символом справедливости, как Майтрейя.

Ойрот-хан представлялся в легендах защитником, хотя в реальности ойротские ханы выколачивали из алтайцев дань, а за неуплату заковывали в колодки, а то и вешали неплательщиков. Все смешалось в этой вере: чаяние свободы и невежество, слухи о поражении России в русско-японской войне и жажда чуда.

И все это давно, неодолимо привлекает Николая Константиновича.

Во всяком случае, Рерихи объявляются не в Абиссинии и не в Монголии, но на Южном Алтае.

Молодая тогда сибирская художница Наталья Николаевна Нагорская собирала в алтайских селах старинные одежды, вышивки, зарисовывала орнаменты. Прослышала, что в селе Верхний Уймон появились какие-то иностранцы. Отправилась туда, встретила седобородого человека с пристальным взглядом. Спросила — вы иностранцы? Тот ответил: «Мы не иностранцы, мы путешественники. Я — Рерих».

Это имя, с детства почитаемое молодой художницей, ничего не говорит уймонцам. Они отчужденно наблюдают за седобородым главой экспедиции, за двумя красивыми женщинами (одна — молоденькая, другая — с сединой в пышных волосах), за моложавым господином, непохожим ни на работника губкома, ни на корреспондента сибирской газеты. Меньше всего удивляются широколицему ламе, принимая его за китайца.

Молодая женщина и моложавый господин — это Зинаида Григорьевна Лихтман (Фосдик) и ее муж, Морис Михайлович Лихтман, приехавшие (часть пути даже пролетевшие) из Нью-Йорка на поиски «исчезнувших» Рерихов и попавшие, к своему удивлению, в село Верхний Уймон.

Быстро обживается, становится своим в селе Юрий Николаевич. Он носит коленкоровую зеленую рубаху, как все здешние парни, интересуется уймонскими событиями, шутит с хозяйскими дочками.

Живут путешественники в единственном здесь двухэтажном добротном доме Вахромея Атаманова. От сеней на две стороны раскинулись чистые горницы. Занавески на окнах, цветы в горшках, выскобленные полы, столешницы, лавки. Печи, оконные наличники, простенки между окнами и даже потолки расписывала сестра Вахромея, которую зовут бабушка Агашевна или тетя Агашевна.

Как та мордовка, которая колдовала в талашкинской красильне, она знала рецепты растительных красок. Она приходила в дом, кланялась хозяевам, наносила орнамент кистью, пальцы обмакивала в краску и прикладывала пальцы к потолку, к стене, оставляя веселые изумрудные или желтые пятна.

Рерих восхищенно описывал тетю Агашевну: «Она и целитель, и живописец зеленой листвы, и искусный писатель. Также она знает травы и цветы. Она может разукрасить любые оконные ставни охрой и краплаком и свинцовым суриком. На дверях и оконных рамах она может написать какие угодно травяные узоры. Или же она украсит их яркими птичками и свирепым львом на страже. Без нее никакое важное письмо в деревне не может быть написано». В расцвеченных Агашевной горницах жили уймонцы — бородатые крепкие мужики, опоясанные «вожжами» с кистями, крепкие женщины в вышитых нарукавниках, в крашенинных сарафанах, которые пересекались ткаными опоясками.

И одежды здесь были старинные и речь — чистейшая, русская, не испорченная жаргонными словечками. На быстрой, бурно разливавшейся весной речке в горной долине лежало Уймище-Уймон — старое село. Вахромей ходил когда-то с экспедициями исследователя Алтая, томского профессора Сапожникова, бывал в Китае, знает все ближние дороги и тропы. Этими тропами водит он Николая Константиновича по окрестным горам, ездят они на лошадях по направлению к Белухе. Рерих и Лихтман собирают минералы. Морис Михайлович исследует их вечерами. Собирают травы — помогает им в этом Вахромей, знаток целебных трав, за что зовет его Рерих Пантелеем-целителем.