Верещагин писал Гималаи, подробно передавая всю реальность первого плана, травы, очертания деревьев, почву, камни, отблеск солнца на вершинах. Метод Рериха не то чтобы был хуже или лучше, — он просто иной. Он как бы не видит, отсекает первый план, реальность равнины, трав, растений. Он смотрит вдаль, вверх, увлекает взгляд зрителей от коричневой тяжести предгорий к синей, фиолетовой дымке хребтов. Хребты встают все выше, выше — и над ними, завершая высоту и смыкая ее с небом, высится безмолвие и чистота вечных снегов. Вечное — эпитет, всегда применяемый к Гималаям и вообще к горам вечных снегов, — слилось с самой живописью художника, которого называют: «Мастер гор».

Он воплотил вечность гор, слил их реальность со стремлением человека к вечности, к познанию, к вершинам. Поэтому Рерих вспоминается везде, где встают перед путником синие хребты и снежные вершины, — в Кордильерах и в Альпах, на Кавказе и на Тянь-Шане, на Алтае и в экваториальной Африке, где никогда не бывал художник. Картины Рериха живы для всех, бывавших в горах. Но горы гор для него — Гималаи.

Прав индийский художник Кумар Хальдар: «Нигде так не было отображено величие Гималаев, как в творениях Рериха».

Все его гималайские циклы — это не просто горы, но образы, можно сказать — портреты реальных гор и хребтов, утесов и ледников. Канченджангу узнает тотчас житель Дарджилинга, Трансгималаи — обитатель долины Кулу, ледниковые истоки Брахмапутры — тибетский паломник. Прав сам художник:

«Убедительность, это магическое качество творчества, необъяснимое словами, создается лишь наслоением истинных впечатлений действительности. Горы везде горы, вода всюду вода, люди везде люди. Но тем не менее, если вы будете, сидя в Альпах, изображать Гималаи, что-то несказуемое, убеждающее будет отсутствовать». Он изображал Альпы — в Альпах, Гималаи — в долине Кулу. Он писал этюды и законченные картины в горных долинах, над горными реками, в селениях горцев. Мог повторить их впоследствии, мог писать многие варианты, но в основе их всегда было живое зерно, впечатление реального заката или лунной ночи в горах. И звучащие для нашего слуха экзотично непонятно названия — Лахуль, Санга-Челинг, Шекар-Дзонг, Гундла — это просто названия реальных местностей, где встали над горами тибетские монастыри, где караваны идут через перевалы.

Как всегда, живопись Рериха определяется реальностью. И как всегда, живопись Рериха определяется впечатлениями, ассоциациями в области старинного искусства и литературы, современного искусства и литературы. Он может повторить гимны — вопросы Ригведы, божественной книги ариев: «Кто видел первое живое существо? Откуда явилась душа, когда лишенная костей породила наделенного костями, когда жизнь и кровь возникли из земли? Кто спросит об этом у мудреца?» Он может повторить строки «Махабхараты»:

В Москве были изданы стихи индийского поэта Сумитранандана Панта. Обложка книги — фрагмент картины Рериха «Помни!» — всадник придержал коня, оглянулся на свой бедный дом, у дверей которого застыли две женщины. А над всадником, над женщинами, над тибетским домом встают горы — снизу синие, затем голубые, и над ними — снежные, розовые, искрящиеся в немыслимой высоте. «За горами — земли великие…»

Картина написана вне всякого соотношения со стихами, но так гармонирует с ними, что лучших иллюстраций, чем картина Рериха, к ним не найти:

Поэзия-сатира никогда не была ему близка. Но философская лирика Тагора пленила задолго до знакомства и дружбы с поэтом. Но поэзия романтико-героическая, воспевающая Мать-Индию, вдохновленная мечтами о ее освобождении, естественно созвучна ему.

«Мастер гор» становится не только путешественником по Индии, не только обитателем Индии, наблюдающим ее жизнь. Он становится художником Индии, воплощает ее предания и надежды, ее прошлое и будущее.

В Кулу говорят о доме над рекой:

— Там живут русские.

— Там живет Гуру.

Как всегда, идеи Рериха, взгляды Рериха, сами темы картин Рериха воплощаются в его литературных циклах. Они складываются в книги, названия которых — словно названия картин: «Пути благословения» и «Алтай — Гималаи», «Сердце Азии» и «Священный дозор», «Врата в будущее» и «Нерушимое».

Берлинскому сборнику стихотворений «Цветы Мории» в 1921 году предшествовало уведомление: «Сбор поступает в пользу голодающих Поволжья». Нью-йоркскому сборнику «Держава света» предшествует уведомление: «Доход с книги „Держава света“ поступает в распоряжение „Урусвати“, Гималайского института научных исследований при Музее Рериха для фонда биохимической лаборатории и отдела борьбы против рака». Парижскому сборнику «Твердыня Пламенная» предшествует уведомление: «Весь доход поступает в пользу Знамени мира».

Как пишутся в Кулу сотни картин — так пишутся в Кулу сотни «Листов дневника». В них благожелательно вспоминаются Куинджи и Стасов, Репин и Ярошенко, Бенуа и Дягилев, Головин и Грабарь, Шаляпин и Стравинский. Эти «листы» почти не публикуются в 30-е годы, пишутся для себя. Первостепенным считает Рерих пока статьи, воззвания, документы, посвященные борьбе за мир.

Он призывает к построению новой, всеобщей культуры человечества:

«Пока Культура лишь роскошь, лишь пирог праздничный, она еще не перестроит жизнь. Может ли сознание среди каждодневности обойтись без книг, без творений красоты, без всего многообразного Музейона — Дома Муз?

Культура должна войти в ближайший, каждодневный обиход как хижины, так и дворца. В этом очищенном мышлении понятно станет, где оно самое нужное, неизбежное и где лишь наносы преходящих войн. Как благостно касание крыла Культуры, благословляющего колыбель на подвиг и несущего отходящего путника в просветленном сознании! В несказуемых, неизреченных мирах облагораживается он касанием Культуры. Не смутный туманный оккультизм и мистицизм, но Свет Великой Реальности сияет там, где произросло просвещение Культуры».

Он обращается к женщинам всего мира, к молодежи — надежде всего мира:

«Вы собираетесь во время кризиса и материального и духовного. Во время перепроизводства, во время безработицы, во время взаимных подозрений и всяких мешающих развитию человечества обстоятельств. Но именно эти трудности внутренне и заставляют Вас сойтись, собраться воедино в одно мужественное и просвещенное существо. Когда путникам опасно идти по пустынным дорогам порознь, они собираются целыми сообществами и эти объединенные караваны легко преодолевают все препятствия, которые каждому участнику их в отдельности были бы непосильны».

В Гималаях кажется, что близки сроки всемирного братства, всечеловеческого объединения: «Время создания культуры приблизилось. Перед нашими глазами произошла переоценка ценностей. Среди груд обесцененных денег человечество нашло сокровище мирового значения. Ценности великого искусства победоносно проходят через все бури земных потрясений… И когда утверждаем: Труд, Красота и Действие, мы знаем, что произносим формулу международного языка».

Но почтарь-бегун приносит не только письма женских клубов и Обществ друзей Пакта. Он приносит обыкновенные газеты. И хоть целый месяц уходит на доставку «Нью-Йорк таймс» в Кулу — там читают сообщения о том, как гангстеры похитили и убили ребенка Линдберга, знаменитого летчика, о том, как идут разоренные американские фермеры по дорогам Аризоны, как готовится к войне фашистская Германия.

Совершенно газетной статьей звучит статья самого Рериха:

«Фермеры начали бросать родную кормилицу и потянулись в город, чтобы увеличить шествие безработных. А в услугу биржевых цен где-то топились в океане и сожигались гекатомбы зерна, кофея и других ценных продуктов. Где-то произошло падение скотоводства. Где-то еще истребились леса… Город, видимо, одолел природу. Город на небе дымно начертал свои заклинания. Мы ошиблись, ожидая стоэтажных домов, — жилища города стремятся стать еще выше, чтобы соблазнить и приютить всех дезертиров природы».

Художник не только устремляется в космос: он знает цифры безработицы тридцатых годов: 800 тысяч в Нью-Йорке, больше 12 миллионов во всех Штатах.

В 1934–1936 годах Рерих размышляет, провозглашает славу окрыленным людям и опасается: «Окрылились люди! Бороздят синеву самолеты. Несут ли добрые вести? Или панацеи? Или знания? Или помощь? А вдруг — бомбы? А вдруг губительные газы? А вдруг уничтожение? Чего больше?

Допущены ли бомбы, газы, убийства? Разрешено ли поношение рода человеческого? На каком свете решено убийство? Мирный поселянин где-то строит очаг, а может быть, за морями уже готовятся бомбы и яды, чтобы умертвить детей его? Кто знает, где таятся злоумышления? Где готовятся покушения? Не огрубело ли сознание, если оно так легко привыкло к созерцанию убийства? Люди ведь готовы платить за зрелище казни, точно в римском Колизее!

Захотел, повелел, и крылья человечества понесут смерть и гибель. А печатные листы отметят малым набором об уничтожении женщин и детей. Без крыльев эти убийства и не совершились бы. Итоги давних войн несравнимы с гекатомбами наших дней… Такими ли крыльями охранены врата в будущее?»