«Спать, лечь спать», — мечталось Павлу.

— Тетя, уйдите, так до утра простоим. Пушку возьмите, а Джека не пускайте, — Павел спустил курки и поставил ружье к стене, звякнув стволом.

— Ну, чего?

Павел посмотрел на уличные лампы. Как звезды. Они дрожали, предсказывая сырую погоду.

— Говори.

Павел зевнул. Осторожно, чтобы не ступить мимо, слез с крыльца и сел на последнюю холодную ступень. Задом почувствовал: осень! Э-эх! Спать бы! Вытянуться и хрустнуть всеми суставами, закачаться, уплыть в счастливую страну.

— Я тебе сейчас такое скажу! — бубнил Гошка. — Такое, ты у меня выше столба скакнешь. Думал, хорошим стал! Умным сделался?

Павел клюнул носом. На крыльцо опять вышла тетка.

— Уходите! — требовала она.

— Да отвяжитесь от меня, мамаша. Идите спать! Мне с вашим г… поговорить надо.

— Сейчас же уходите!

Тетка, к изумлению Павла, вытащила из-за спины ружье и, уперев приклад в живот, навела его на Гошку. Павла заинтересовало, выстрелит или нет?

— Чертова перечница… — заворчал Гошка.

— Если будете грубить, я выстрелю.

— Курки сначала научитесь взводить, мамаша.

Тетка была смущена, но быстро нашлась:

— Паша, взведи курки, — потребовала она.

— Оставь нас, — попросил ее Павел, проводя ладонью по лбу. — А то до утра не кончим.

— Тогда я умываю руки. Но ты простудишься, я тебе пальто вынесу.

И — вынесла. Прикрыв дверь, смотрела на них в узкую щелку.

— Пашка, сегодня я к Вовке пошел. Наталья… Он ее прибил!

— Кого?..

Павел встал и теперь качался, переступая, — ноги уже плохо его держали.

— Дурак! Наташку твою! Шли к нему с Михаилом выпить — на пельмени звал, с Наташкиной получки. Пришли — а там толпа.

Павлу наконец стало ясно, что он давно спит. Он зажмурился и уронил голову на плечо.

— Да очнись, дура!

Гошка тряс его, мял плечи. Вскрикивал:

— Убило такое дерьмо! И как?! Что она нашла в нем, что они все находят в смазливых рожах?! Не понимаю, не понимаю! Нажрался, гад, дохлятина, на копытах не держишься. Бить их надо! — он встряхнул Павла и поволок за собой. — Должен ты за нее посчитаться, должен!

Одуревший Павел видел дорогу только как череду темных провалов и мостики между ними в виде поблескивающих под лампами тротуаров. Он то и дело засыпал на ходу.

…Бах! Черное с зеленым глазом набегает. Ближе, ближе. У-у, страшно!.. (Павел побежал, но Гошка клещами цапнул его за локоть и дернул обратно.) Ну, разве можно так давить живого человека? Даже смешно. А, так это такси?..

…Голос Жохова: «Ку-да тебя несет?» Многоглазый и общий ночной дом. Окна в нем ярко светились, даже казалось — он весь горел внутри. Около сновали люди. Над жужжащим говором вис увещевающий голос:

— Граждане, не мешайте! Сюда, товарищ капитан…

— Ишь, милиции наперло — тьма-тьмущая.

— Раскачались…

— Лежит на полу, и руки в муке. Тесто на пельмени месила.

— Чем, чем? Мясорубкой?! Такого не бывает.

— И-и!.. В семейной жизни и не такое бывает. В прошлом году на Майские в пятиэтажке…

— Пьяный он был, орал по-дикому. А маханул — точнехонько в голову.

— Ничего-то я не слышала, а будто уронили стул.

— Бабы кошки, выживет. Он-то удрал?

— Не уйдет!

— Что делают! Что делают?!

— Шли бы и спали себе, граждане…

— Говорю: бабонька, огонь взяла голыми руками. Отступись! Гордая была, непреклонная…

Была… Павел перевел задержанное дыхание. Его трясло. Дрожала челюсть.

— П-пусти, — просил он Гошку. — П-пусти!..

Он рвался, а ноги скользили по грязи, и руки были неживые.

— Айда! — тянул его назад Гошка. — Не лезь туда, пойдем.

— Не-е, пусти… пусти к ней.

Гошка развернул Павла сильным рывком и пхнул в темноту.

…Они торопливо шли, их шаг ускорялся, ускорялся, они бежали. Все летело мимо, ощущалось вокруг черной трубой.

Тут и пришел перелом, Павел почувствовал — тело его было твердым. Он схватился за палку штакетника и легко оторвал ее. Ударил по земле — палка брызнула щепками. Ноги его ступали крепко, глаза перекатывались, жадно схватывая все. Руки напряженно, хищно тянулись. Пальцы так и ходили. Гошка торопливо, с хрипом, кидал ему слова:

— Удрал, сволочь… К Мишке пойдет, в диспансер… Обязательно. Советчик… Силен! Привычка… Володька туда заскочит, прежде чем деру дать!..

В переулок они входили осторожно, оставив за спинами улицу с фонарями и блеском граней мостовой.

Ночью переулок был иным — раздавшимся.

Они пошли вдоль высоченного забора, уходившего, казалось, прямиком в небо.

Под осторожными их шагами звякали консервные пустые банки. Гошка шипел:

— Доска выломанная где-то, сдвигается… Домой отсюда бегают, через дыру…

Он ощупывал, толкал все доски подряд. Наконец одна закряхтела и пошла в сторону. В косую прорезь вдруг засветился лунный белый сад. (Павел только сейчас заметил и позднюю луну, и черные ее тени.)

Гошка стал протискиваться. Павел нырнул следом. Остановились у забора. Послушали — ничего, тихо. Вошли в густую тень забора, в ней и шли до той стороны дома, где больничное отделение на двадцать коек. Там все спали. Окна палат были темными, коридорные стекла чуть желтели от экономных двадцатипятисвечовок. Лишь из дежурного кабинета прожекторно резкий свет высветил пожарную бочку и валявшиеся около нее окурки.

Они обогнули это световое пятно и прошли вдоль стены к кочегарке.

Дверь ее была распахнута и виделась черным провалом. Из нее несся печной ровный и сильный гул. Временами в нем прорезались человеческие голоса. Явственнее всего слышался самый высокий, самый резкий голос.

— Михаил, — узнал Гошка. — Володька здесь, не зря бежали.

Они подошли еще ближе и стали за окованной дверью, уже не остерегались возможного шума: большая печь — на два десятка комнат — покрывала слабые звуки.

В кочегарке ругались.

— Иди, иди отсюда, — говорил Мишка. — Проваливай! Дурак!

— Куда я пойду? — это другой голос, низкий и глуховатый, отчего слова прослушивались трудно. — На дорогу мне дай, я смоюсь. Ну!

— Не дам, потянешь, — говорил Мишка. — Крутись сам.

— Не дашь? Смотри, со мной говоришь — шнобель не загибай. Вежливо говори, а не то…

— Не дам, Володя, ничего не дам. Разного мы полета птицы.

— Скажешь, пьян, мол, был, когда давал, ничего не помню.

— Мусоры не дуры.

— Значит, мне как собаке пропадать? Черняшку жрать? Десять лет? Сука головастая! Кто мне говорил, отбей бабу у Пашки? Кто говорил — на ней женись, квартира будет, деньги будут? Ты? Накольщик!

— С собакой ты себя не равняй, — холодно сказал Мишка. — А убивать тебе я велел? Дурак! И не скрежещи.

Прошло долгое молчание. Печь радостно поревывала. Послышалась работа лопаты — в топку бросали уголь.

— Даю последний совет: иди сам. Кайся, пускай слюни, бейся — скидка будет. Скажут, псих.

— Нет уж! Пусть поищут, поймают! А ты — мелкач!..

— Ну, проваливай!

— Не-е… Совет мне дай!

— Уже дал — расколись. Судить будут, проси молодую бабу в судьи. Отказывай всем в доверии, а уж я подскажу которую.

— Молодую? Зачем?

— Пожалеет красавчика.

Зашуршали, поволочились шаги. Захрустел под ними мелкий уголь. Гошка втиснул Павла за дверь, пригородил спиной.

Шаги усилились, прошли мимо. Скрипнула диспансерная внутренняя дверь — Михаил ушел. Тогда Гошка и Павел быстро пробежали садом и вылезли в дыру. Гошка поправил доску.

— Он не уйдет от нас? — тревожился Павел. — В ворота?

— Не, там сторож, — Гошка был уверенно неподвижен. Руки воткнул в карманы.

— Может, мне там походить?

— Ты негоден.

Ждали долго. Слышен был стук наручных часов. Секунды, вытряхнутые ими, повисали, капали, исчезали. Луна ушла за крыши. Холодало. В ночи стало проступать утро.

Вдоль забора — шаги. По ту сторону идет человек, идет мимо них. Прошел и вернулся. Остановился. Шарит рукой.

В черноте забора медленно проступило световое высокое пятно. Доска прошептала и отошла. В дыру просунулось живое — сначала голова и плечи, затем протиснулся и весь человек. Стоял — высокий, черный, сильный.

Гошка первый шагнул к Володьке. Тот потянулся, всматриваясь в Гошку, и выдохнул облегченно, выпустил струю перегара.

— Гошка, сука, — почти нежно сказал он. — Я-то думал… Ты что здесь бродишь? Кто это с тобой? А, Пашенька… Исусик.

Гошка ударил ногой. С прискочкой — Володька отлетел назад.

Хрустнули, качнулись доски: Володька бросился сам.

Пригнувшись, выкинул вперед руки в двойном резком ударе. Но Гошка ушел от удара, отшатнулся в сторону. Оба хрипло дышали.

— Чего тебе от меня надо, долговязый? — спросил Володька. — Учти, я самбо знаю.

Гошка стал подходить — молча, раскинув руки. Володька рванулся, норовя проскочить мимо, к свободной и открытой дороге. Гошка схватил его — успел! — и они слились на короткий миг. Гошка, оторвав Володьку от себя, кинул его на землю. Он пинал в темноте быстро вертящееся по земле. Оно рычало, каталось, цапалось руками — смутное и многолапое, как паук.

— Бей тарантула! — хрипел Гошка. — Бей!

Он плясал вокруг Володьки дикую пляску жестокого ритма — и вдруг упал. И все звонко лопнуло в Павле — то, что до сих пор жало сердце, что копилось, стискивало голову, держало его руки. Он рванулся вперед и ощутил не себя, а только свободу этого рывка. И тут же все оборвалось — Павел услышал крик. Надвинулась темнота — и все расступилось, стало обычным. Он стоял, опустив руки, и ощущал в них ломоту и слабость. Еще саднило колено. И такое же ощущение было в лице.

Володька лежал, раскинувшись накрест, и виделся странно — не человек, а плоская тень его.

Павел не глядел на Володьку. Тот уже не интересовал его.

Спросил устало:

— Не забили его? А?

— Не-е… — Гошка потрогал Володьку концом ботинка. — Живуч, сволочь! Но теперь не сбежит, теперь — накрылся.

— Пойдем отсюда, — сказал Павел. Они, не оглядываясь, прошли быстрым шагом несколько кварталов. Гошка косился на Павла (тот на ходу все щупал скулу).

— Чего? — спросил Павел. — Любуешься?

— Слушай, а ведь ты псих, — сказал Гошка. — Когда ринулся, я едва успел отскочить. Ей-богу! А уж кто из вас двоих взвыл, я так и не понял. Ты?