Глава третья

Вернулся Павел от Гошки в первом часу ночи, на шатких ногах. Потому он проспал утро.

Разбудило его перебравшееся с глаза на нос солнечное пятно, теплое и щекотливое. Он чихнул и сел в постели.

Все было стандартным: слабость, будто он и не спал, утренний взрывчатый кашель. Павел сдерживал его. Он рассматривал свою руку. Похудел — одна мосталыжина. Срам!.. Нужно делать упражнения с гирями. Но не то что вздымать гири — вставать не хотелось. Здесь круг: если встанешь, надо ходить, ломать слабость, копировать «медвежат», работая мелкими кистями… Деньги, черт их побери!

И крутились, не уходя из памяти, неудачливости этого года. Неудачи во всем! Взять январскую выставку. Он дал картину, первую свою большую картину — до нынешнего перелома. И что же? Лешка Чужанин наскочил на него пауком тарантулом, изжалил упреками, разнес за старомодность. И ведь как назвал, ядовитый! «Замшелая живопись»…

И прав был, Павел сам увидел это, когда почувствовал отвращение к старым работам и стал произвольным колористом. Теперь он работает иначе, но и тогда честно писал. Старомодно, но честно — как видел… Это должен быть учесть Чужанин.

Наедине Чух все объяснил Павлу. Он должен был сделать это как друг, настоящий, давний. Свежий друг такого не сделает.

Убедительно. Хотя и точила Павла мысль, почему Чух молчал раньше?

А вскоре он узнал и остальное, увидел Чужанина у Наташиной двери. Было около двух ночи, Наташа смотрела из-за его плеча, а Лешка сонно моргал, сажая на нос очки. Здесь уже подлость в квадрате! С картиной прошло — так, пустяки, шалость, но эту гнусность Павел так и не смог переварить, застряло и не двигалось.

Надо вставать… Тетка возмущалась долгим его сном и заявляла об этом громыханьем посуды. Никто с ним не считается, даже тетка.

Он прошлепал босиком в кухню.

Тетка накрывала на стол. Губы ее были сжаты.

— Изволили проснуться наконец?

Пустая риторика! Стоило спрашивать, раз уж он сидел за столом.

— Люди давно встали, а мой спит да спит. Я и пол вымыла, и крыльцо выскоблила. Для кого стараюсь?.. Господи! Хоть бы женился поскорее! Что и говорить, о драгоценном твоем здоровье от твоих же приятелей узнаю.

«Гошка ей болтанул», — сообразил Павел.

— Всю ночь не спала, всю ночь думала… — Она сердито смотрела на Павла. — С утра соседей обегала, а он — спит.

Она разложила яичницу на тарелки — три четверти сковороды Павлу, остатки — себе. Задумалась, концом ножа почесала голову. Взглянула.

— Слышь, Паша, может, тебе каверну сулемой полечить? Такое приключилось — заболел муж одной жены туберкулезом легких (тетка любила разные житейские случаи). Муж ее «кха» да «кха», а жена молоденькая и раздражительная, из тех, что в штанах ходят. И решила она…

…Гудел теткин голос, шумел самовар. Павел разглядывал трещину, прослеживая ее путь в столешнице. Если сощуриться, то дощатая и выскобленная дожелта доска (тетка не признавала клеенок) походила на срез тонкослоистых горных пород.

— «Что же, спасибо! — говорит муж лихой жене. — Но жить с тобой я больше не буду — страшно». Отдал он ей квартиру, телевизор и двойную тахту и ушел к другой, помоложе… Все вы, мужчины, одинаковы!

Тетка извлекла из кармана фартука клок газеты, ее чистый уголок. Отставив на вытянутую руку, внятно прочитала:

— На бутылку водки класть сулемы с булавочную головку. С булавочную, Паша, а? Вдруг поможет. Помогает же мне валерьянка, а ведь был инфаркт.

Павел затряс головой.

— Сообрази, сулема — яд, дезинфекцию в тебе сделает.

Тетка сложила бумажку, сунула ее в карман и придавила сверху ладошкой. Сказала:

— Конечно, ты умнее всех.

Павел зацепил вилкой кусочек сала.

— Ты меня дурой считаешь.

Павел положил сало на хлеб и сунул в рот.

— А я тебя растила, растила…

Павел прожевал и навалился на яичницу. Ел жадно. Все, что готовила тетка, было состряпано с точным расчетом сложения разнообразных вкусовых впечатлений. Ее поварское искусство было рассудительным, как чужанинский талант.

«Может быть, и нужно пить сулему? — думал Павел, прохаживаясь по тарелке куском хлеба. Напившись чаю, он оделся и пошел во двор. Там поправлял лопатой размытую дорожку.

Шла весна. На крышах скандалили воробьи, у сирени с черными прошлогодними листьями крутился жулан. На земляных оттаявших шишках высыхала жухлая трава. Все оживало или готовилось ожить. А он…

Павел пошел домой. Теплые домашние запахи повеяли на него. Милый, старый дом, родной, построенный еще отцом. Мама здесь ходила, убирала. Умерли здесь оба. Он вошел в кухню.

— Знаешь, мама… — оговорился он и облизнул губы. — Знаешь, меня кладут на операцию, легкое хотят резать.

Тетка — она мыла посуду — уронила тарелку в таз, грузно подошла и схватила голову Павла:

— Бедненький ты мой.

Ее руки пахли мылом и были мокрыми. У Павла щипало глаза от жалости к себе.

— Ты не соглашайся, Паша, не соглашайся, — твердила тетка. — Я все сделаю, все… Так сделаем.

Ее нижняя челюсть выдвинулась вперед.

— Первое — строгий режим и никаких вертихвосток. Второе — питаться: туберкулез — болезнь голодных пролетариев, а ты последнее время ничего не ел, и знаю-знаю из-за кого. О-о!.. Пусть только попадется, она пожалеет, кобыла этакая! Я все скажу ей, все! Я берусь за тебя. Сама! Обеими руками! Так и знай! Держи-ка полотенце…

И Павел начал вытирать посуду. Ему стало легче. Сказав тетке, он свалил часть своей ноши и пошел освобожденный, с выпрямившимися плечами. Он откажется от операции. «Это не трусость, — соображал он, — а простая житейская осторожность: авось домашними средствами обойдется. Конечно же обойдется…»

Шли дни. Тетка развертывала военные действия против туберкулеза. Румянец борьбы утвердился на ее щеках, бородавки победно вскинули волосяные султанчики.

Главный удар направлялся на желудок.

Совершались долгие экспедиции в магазины и на базары.

Готовились вкусные тяжелые блюда — мясные пироги, паштеты, яичницы-глазуньи, жирные, наваристые супы.

Тетка всюду добывала целебные рецепты. Вечерами, нацепив очки на нос и вооружившись шариковой ручкой, что-то писала в тетрадь, черкала, вычисляла. Потом варила дегтеобразную массу, отдающую сразу шоколадом и свиным салом. И не упускала случая упрекнуть Павла за перевод дорогих продуктов: «Семь коров тощих съели, семь коров тучных…»

Но лучше Павлу не становилось. От постоянного вслушивания в себя он приобрел вид углубленный, вдумчивый. Он мало читал, в разговорах мало слушал. Поразило его лишь то, что в Союзе все уже знали, чем именно он болен. Встречая, не спешили подавать руку, а при его кашле быстро отворачивались. И прямо-таки истекали густым сочувствием. А Чужанин прислал открытку: «Держись, старый пират».

Почему — старый?.. Почему — пират?..