Глава четвертая

И вдруг явились гости — сами, без приглашения.

Павел шел из Союза (ходил за холстом, масляными красками и подрамниками. Все это оттягивало руки). Он купил и натолкал в карманы пальто колбасу и конфеты, прочие вкусности.

Пробегающие мимо него весенние барбосы, грязные и влюбленные, приостанавливались на секунду, восхищенно крутили носами и бежали дальше.

Павел брел себе потихоньку. Поглядывал. Дома… Уж нет в них зимней окоченелости. Ожили и оголились, словно рубашки сняли. Четко были видны их темные, поношенные тела. Или эти ручьи, скачущие к реке, чтобы умереть в ней, но и разрастись — в складчину — до масштабного водяного потока. Черные доски тротуаров, дорожка, которую он месил ногами тысячу раз, но так и не присыпал шлаком. Крыльцо, истертое его подошвами.

— К тебе, Павлик, гость, — предупредила тетка.

«Кто бы это мог быть? — соображал Павел и шевельнул ноздрями. — Ишь, надымил».

Павел был рад и не рад: лишь бы обойтись без сочувствий. Усиленной работой лицевых мускулов он придал себе довольный вид, пока разгружался от свертков в кухне. Покашливая от табачного дыма, заглянул в зеркало. На него уставилась бледная, с синевой, но в общем спокойная физиономия. «Ничего, можно идти». Он пошел в комнату, говоря:

— Отличнейший денек, чудесный… А кого это мне бог послал?

Вошел и увидел, что бог послал ему Чужанина. Павлу ровно кто мелкий гвоздь в сердце вбил.

Чух сидел у окна. Шапка его лежала на подоконнике вверх бархатным донышком. Он курил, не затягиваясь, быстро фукал дымом.

С тех пор как Павел узнал о Наташе и Чужанине, он ощутил к Чуху робость и въедливое любопытство. Все ставил вопрос: чем прельстил?

— А, хворый! — вскричал Чужанин и протянул широкую сильную кисть с золотым кольцом на суставе. — А ты бодр, свеж, хоть жени тебя… — Он усмехнулся. Веселье пробежало от глаз вниз, на выпиравший длинный подбородок.

— Нет, вы только посмотрите на него! Слушай, тебя просто обманули! Какой туберкулез, влюбился, наверное. Признавайся, старый пират!

Павел воспитанно улыбнулся, сел, взглядывая исподлобья.

Оказалось, Чужанину понравились новые Павловы работы.

— Колорит у тебя раскрепощен, есть поле деятельности для мысли. Шагнул, крепко шагнул, старик. Хвалю!

«За что любит? Целует ведь и прочее… — думал Павел. — Потрепан. Губы честолюбивые, тонкие… Лысина… Плешивый донжуан!»

— Что новенького на белом свете? — спросил он.

— О, воз новостей… И каких! Во-первых, взрыв в созвездии Лебедя. Понимаешь, умерли старые миры, из них рождаются новые. Сверхзвезда! Говорят, квазар есть временный антимир. Потом станет миром. Второе — получены сигналы…

«Отчего я терплю его?» — думал Павел.

А в дверь уже лез второй знакомый голос.

— Да не беспокойтесь, мамаша, — басил Гошка. — Дайте-ка мне тряпку побольше. Грязища, скажу вам, страшенная.

Гошка вошел и остановился, щурясь. Он был куда выше и шире, чем ожидал увидеть Павел. И такой свежий с улицы. Но — сердитый.

— Здорово, Пашка. Что не заходишь? Обещал… — Он тиснул ему ладонь. Павел бормотал что-то — ему было стыдно. — А это кто? Дружок твой?

Гошка рассматривал Чужанина. Потом махнул шажищем через комнату, сунул руку:

— Знакомимся, шеф!

— Чужанин, художник!

— Жохов, пенсионер. Значит, Чужанин… Гм-гм.

Гошка сел на стул и вытянул ноги.

— Так, художник, — сказал он. — Тогда мы коллеги. Я тоже художник. От слова «худо».

— Не знаю такого. Вы кружковец?

— Не-е, я профессионал. Туберкулезник.

Чужанин завозился на стуле.

— Шеф, туберкулез — это не очень заразно.

— Я и не боюсь…

— Мне показалось, Чужанин… Видел я вас как-то, видел. На выставке. Выпил… и забрел. С тех пор воображался ты мне гномиком, чумазым и страшно злым. Оказывается, рост и все такое… Скажи, ты цвет не ощущаешь или просто выламываешься? Люди, конечно, не красавцы, но и не трубочисты.

Чужанин молчал.

— Не удостаиваете?

— Ну, скажи я, что художники учат других видеть, представляют работу для мысли, привлекают в соавторы, и что? Всем не втолкуешь.

Гошка прямо-таки замаслился.

— Значит, не для всех… Так в кого вы целите?

— В сомышленников. В тех, кто уважает меня.

— О, вы уважаете себя… Если судить по одежде. Калькулирую: пальто — сто восемьдесят, шапка — тридцать, корочки — сорок, костюмчик — около двухсот. Шеф, для грабителя вы — лакомый кусочек. А эти вот картинки с пауком и змием ваши? Нет? Конечно, раз без грязи… Значит, это Павлуша выпендривается. Мог написать вот ту славную березку, а теперь пишет морских пауков. Ваше влияние, шеф?

— Не мое, — сказал Чужанин и сощурился на картины. — Но мне они нравятся. В них что-то есть. Это история земной жизни — движение ее из воды на сушу. А осьминоги… Разве это не сама земная жизнь со всеми ее страстями и переплетениями. В этих работах Павел мыслит… А возьмите его эскизы к панно «Город». Он его показал живым — здания, трубы. Завидую!

— Да ты человек завидущий. Не сердишься на меня?

— Нет, — тряхнул головой Чужанин. — Вы больны и несчастны, вот и злитесь.

— А вы, разумеется, счастливы?

— Я делаю то, что считаю нужным, и уважаю себя за то, что имею смелость делать.

Гошка ощерился, выставил зубы. Павел заметил, что они по-собачьи остры.

— Не будем пикироваться, — мирно сказал Чужанин. — Я не скажу, что, судя по одежде, вы себя не уважаете. Вы — человек мира внутреннего (я немного психолог), и вид одежды для вас несущественен. Все дело в человеке.

— А что такое человек? — быстро спросил Гошка.

— Э-э-э, пессимизм… Вот вы мне и ясны. Здесь мы с вами не столкуемся, я — оптимист.

— И как же это выглядит?

— Так, — Чужанин усмехнулся. — Если я ложусь в слезах, то просыпаюсь с песней.

— «Легко на сердце от песни веселой…» — Гошка скривился.

Помолчали. Чужанин глядел на Гошку.

— Пессимизм, он все сжигает. Как вы можете жить? С такими мыслями.

— Требую точную формулировку! Мы, туберкулезники, не живем, мы тихо и благородно околеваем.

— А выздоровеете? Поправитесь и вдруг окажетесь на пустом месте? Понимаете — ничего нет, черная пустыня. И тогда…

— Что тогда?

— Тогда… вам остается ружье, веревка, колеса поезда…

— Или водка, что в тыщу раз приятнее. Да здравствуют мамаши! (Тетка внесла бутерброды и бутылку водки.)

Павел пить отказался, и Гошка поделил водку, разлив ее в стаканы.

Чужанин свое словно в воронку вылил — с журчанием. Гошка не торопился, прихлебывал.

Оба раскраснелись.

— Значит, вам все на свете трын-трава? — спрашивал Чужанин, прожевывая колбасу.

— В меру закона и условностей.

— Как и героям Ремарка… Знаете, я восхищен вами!

Чужанин откусил полбутерброда и торопливо сжевал.

— Завидую вам: условности не для вас, их цепи упали. Ах, если бы не семья, не вечная забота о деньгах, какую бы картину я написал! Как ударил бы ею по заплесневелым головам! Все бы мозги вывихнули, пытаясь понять ее… И какую бы жизнь повел… Э-эх!

— Пой, птичка, пой, — усмехнулся Гошка.

— Я искренен, — ответил Чужанин.

— Искренен в меру своего лукавства. Ты, шеф, не обижайся на меня: ты лукав, я лукав, мы лукавы… — говорил Гошка. — Давай-ка мне деньги, я в магазин сбегаю, за портвейном.

Павел покоробился, но Гошка подмигнул ему.

Первым, заблудившись в сенях, ушел Чужанин.

Гошка присел к столу и быстро допил из стаканов. Встал и ходил, сначала шатко, но принудил себя ходить ровно и прямо. Он целил глазом по половице и шел.

Говорил:

— Слушай, Паша, сжует нас этот город и не заметит… Как мы глотаем разных инфузорий. Боюсь я его: окружает, душит. И огни. Ты посмотри — словно письмена какие.

Глаза Гошки таращились, видели незримое. Испуг блуждал по его лицу.

— Бежать надо в лес, на воздух. Охотиться надо, Паша, охотиться. Вступай в нашу братию. Купишь себе ружьишко, припасы, и удерем мы из этого каменного мешка в лес. На целый месяц. А?

— Да хорошо бы, — вяло шевеля языком, отвечал Павел.

— Так кинемся, аж пыль столбом. Тебя работа крепко к городу привязывает?

— Нее… только срок…

— Прямо современное дворянство. А закатимся мы с тобой, Павлуша, в дичные, густые места. Мы и ружья, мы и охота. Тоскливо мне что-то на людях, Паша, не нужен я им. Мне они, во всяком случае, не нужны. Несчастен я, брат Пашка. Тебе не повезло с бабой, и мне не повезло. Обоих подкузьмили. А женщина — центр мужского равновесия. И пока не найдешь ее, все идет косо.

Он помолчал.

— Есть древнегреческая легенда, будто когда-то люди были круглыми, вроде арбуза. Силу приобрели, на богов чихать стали, и ничего с ними поделать было нельзя. Не подчинялись, и все! Тогда самый главный из богов взял нож и разрезал всех людей на две половины. Принцип вечный: разделяй и властвуй. С тех пор и началась взаимная тяга, и пока не найдешь своей половины — живешь на пятьдесят процентов. Что пятьдесят — меньше, много меньше! А вот таких, как я, что их-то ожидает?

Павел бормотал утешительно:

— Ну… зачем так, не отчаивайся… Хорошо будет, хорошо…

Так жаль было, так жаль. Вот только кого — Гошку или себя, он не понимал. Но — жалко.

Гошка плеснул из бутылки, придвинул Павлу стакан. Выпили.

— А я — не могу! Положим, семья, норка, детки, абажур. Во мне сидит что-то злое, упрямое. Не хочу как другие, поперек норовлю. А закон таков — ежели кто идет поперек, того жизнь ломает.

— Не надо поперек…

— Тебе не понять, — Гошка мотнул головой. — Я сызмала болен. Когда грудником был, мамаша понесла меня к профессору. Тот махнул рукой и сказал: «Другого себе заводите…» Я, Паша, потомственный туберкулезник. У меня и отец, и дед от него умерли — оба типографские работники. Какое раньше было лечение — воздух, еда, да и той с гулькин нос. Вот я и боюсь, вдруг и у меня дети больные будут. Понимаешь, наследственность… Теория такая есть — евгеника… — и грохнул по столу. — Я — ее подтверждение!

…И рос обсевком. Один вертелся, за город бегал. Был он тогда маленький — полчаса до леса. Грибы, ягоды собирал, рыбачил. Шишки сосновые для самовара носил, хворост. Подрос — от одиночества охотой спасался. Вырос, а меня девушки как огня боятся. И правильно! Я не обижен, через женщин идет отбор для жизни самых лучших. Я ненавижу себя, эту кожу, пальцы. Ишь, как ногти скривило… А зубы… Туберкулез все соки из меня вытянул. Сказал же какой-то умник о человеке: «Больной зверь!..» Я и есть такой зверь, уже полудохлый. И временами все люди мне кажутся тоже больными. Смотрю на человека и думаю: что у него, гастрит или солитер? И почему он так доволен собой? Чем гордится? Люблю я одних зверей: они красивые, чистые, славные. Люблю и охочусь, люблю и убиваю… Как это понять? А? Павел? Объясни…