Глава шестая

Жизнь в узкой, как скворечник, лесной избушке с первого дня вошла в колею.

Объездчик оставил хорошо подготовленное место. Во-первых, были выслежены все тетеревиные тока и даже составлен их план с примечаниями.

Занялись охотой. Павел после неудачи на току (он убил токовика, и птицы разлетелись и булькали в стороне) перешел на охоту бродячую, свободную, недобычливую.

Ходить с ружьем было в тысячу раз веселее, чем коченеть в тесном шалаше.

Вставал он позже всех — часов в шесть — и шарил в теплой печке. Завтракал куском тетерева и вареной картошкой. Ел плотно. Включив транзистор, слушал городские новые известия. Затем дела — их было немного.

Пучком свежеломаных сосновых веток он подметал избу. Потом занимался дровами.

Сушняку валялось множество. Павел натаскал его к избе целую гору и рубил на дрова-коротышки, чтобы железянке было удобно пережевывать их.

От всей этой неспешной хлопотни, от синих далей, от процеженного хвоей воздуха, такого чистого, такого богатого, что Павел даже захлебывался в нем, приходило спокойствие. Обо всем оставшемся в городе думалось как-то глухо, словно ничего такого не было, и болел не он, и оперировать нужно было кого-то другого.

Его и рисовать не тянуло.

Сложив дрова красивой кучкой, Павел брал ружье и отправлялся в свои охотничьи шатания. Он на дичь не зарился, лазал в кустах, сердил дроздов. Из красноватых (сиена жженая) трав вспугивал зайцев, собиравшихся густым обществом. Весело было ему смотреть на рассыпающуюся в страхе компанию.

Павел ругался с белками, посвистывал бурундукам, пытался обмануть токующих тетеревов, изображая их странный ручьистый крик.

Или шел в низину, раскисшую, поблескивающую тысячью весенних луж.

Там — прилетные утки.

Там — косатые пигалицы.

А в фиолетовых березовых кустиках обитали куропачи. Однажды вспугнул Павел птичью объединенную стаю. С воды поднялись утки, с берега — табун куропаток, с низкой березки — косачи. Весь отряд (двадцать пять или тридцать птичьих голов) взлетел с треском крыльев, с тревожным общим криком.

Этот птичий фейерверк снился Павлу, наверное, больше недели.

В полдневный пожар вялых трав Павел возвращался домой. Щипал косача, рубил его тело на куски и варил густую похлебку. В ведре кипятил чай.

Похлебки получалось с полведра, чаю столько же: можно было ждать охотников. Они приходили часа в два, еле передвигая ноги, увешанные черными птицами, такие красномордые, с таким звериным аппетитом, что было приятно смотреть на них.

Нахлебавшись, налившись чаем, они ложились вздохнуть и говорили о разностях охоты, о городских случаях. Менялись опытом. Иногда приносили раненого петуха и, привязав за лапу, дразнили. Иван говорил:

— Да че вы надумали.

Он брал косача за лапы и прикусывал зубами голову… Отдохнув, шли на ток — вечерний. С него возвращались глубокой ночью.

Павел ждал их, сидя на крыльце. Сначала вертел транзистор, выискивал интересные волны, потом сидел просто.

От леса тянуло холодом. Сосны плыли. Мигали, вещая близкую перемену погоды, созвездия. В блеклых травах горели, перебегали двойные огоньки. Должно быть, любопытствовали мелкие здешние жители, мыши и прочие.

Холод прихватывал Павла, сначала ноги, потом пробирал всего.

Павел нарочито сидел, не двигаясь, деревенея. Он продлевал это ощущение до того момента, когда быть недвижным ему казалось столько же удобным, как и деревьям. И приходило странное. Ему казалось, что он здесь вечно и жить будет тоже вечно, поскольку никогда не умрет.

Но Павел делал дело, ждал охотников. Чтобы они не заблудились в темноте, Павел стрелял вверх. Затем он зажигал свечу, раскаливал печь до белого жара и собирал еду на стол.

— Надо жить просто, — говорил он себе.

За короткое время Павел загорел, окреп, стал в своих действиях решительнее и быстрее. Мускулы хотя и мелко дергались и болели, но становились жесткими.

И ему было страшно подумать, что он мог не поехать в лес. Гошка подтолкнул его сюда потому, что стал другом Павла.

Гошка же помог ему выбрать это замечательное ружье и купить припасы.

Ружье они взяли тульское за сорок три рубля (дороже Гошка покупать не разрешил), купили резиновые сапоги, рюкзак и еще много разного.

Они ходили с Гошкой по магазинам, и Павлу думалось: «Написать бы картину — с большой буквы и умереть. Леса мне помогут написать».

Но приходило и другое соображение: «Отдохну от проклятой живописи».

После обеда охотники, как всегда, болтали. Павел решил протрястись, сходить к ряму, кочкастому болоту. Пошел налегке, без ружья — рям близко, и дичь в нем распугали. Шел, скучая по тяжести ружья.

В ряме, сев на кочку, он рассматривал тесно растущие сосенки, косматый на макушках кочкарник. Думал примерно так: «Всякого рода растительные сообщества сложны и малопонятны и требуют пристального художественного изучения. Вопрос: так ли проста, так ли слаба природа? Не хитрит ли она? Не проще ли ее многосложный город?» Еще думалось, что передать хвоинки, кору и прочее сможет только большой фотографический аппарат на деревянной треноге, художник здесь пасует, хотя Шишкину удавалось. Теперь другие времена, сейчас так работать нельзя — время торопливое. А Шишкин — это старый леший. Он предугадывал гибель леса и надеялся продлить его жизнь в своих картинах. Оттого прописанность их страшная и непосильная иному времени.

— Ерунда такая, а попробуй-ка нарисуй ее, — бормотал Павел, разглядывая кочку. — Целый мир… Микромир… То ли дело лес или небо.

Он поднял голову, чтобы сравнить пустоту неба с миллионом деталей, составляющих тело кочки, и увидел перед собой нечто бурое и огромное. Увидел длинные ноги.

Павел вздрогнул: перед ним стояла серо-бурая лошадь, одна и без седока. Нет, не лошадь. Глупости! Откуда здесь будет лошадь? Стоял зверь, лесной огромный зверище — лось! Стоял и смотрел. Под волосяными кустиками блестели любопытствующие звериные глаза.

У-у, громадный!..

Павла вскинуло — охнул, побежал. Позади него затрещало. Гонится! Стопчет! Павел закричал: «А-а-а!» Но кричал он внутренним, беззвучным криком.

Поляна вдруг оказалась космической площадью с избяной звездочкой посредине.

…Он влетел в избу, уцепился за косяк. Грудь его сжало. Шахматисты вскочили, рассыпав фигурки, и спросили одним голосом:

— Инспекция?

— Лось! — прохрипел Павел и сел на порог. — Там!

Он задыхался. Сердце было — дергающийся комок.

— За мной гнался… В болоте…

— Так не бывает…

И что-то разом вошло в избушку. Гошка встал с лежанки и затянул ремень штанов. Шахматисты не стали собирать фигурки.

— Лося бог дает, — сказал Колька.

— Сам пришел, — отозвался Иван. Он улыбался.

— Вот бочка и пригодится, — сказал Гошка, сел на скамью и стал натягивать сапоги.

Этим закончилась разминка. Все трое заторопились: хватали ружья, патроны сыпали прямо в карман. Павлу стало ясно, что произойдет там, в ряме, среди кочек.

— Послушайте, он же запретный, — тревожился Павел. Он думал: «Это не глупые черные птицы — есть они или нет — все равно. Это огромный дикий зверь».

— А, не зуди, — отмахнулся Колька.

…Они двинулись опушкой леса, замелькали между деревьями. Их фигуры то появлялись на солнце, возникая из ничего, то опять растворялись.

И — тишина.

Павел сел на крыльцо, держа рукой сердце: оно болезненно, шумно билось. «Боже мой, — думал он. — Они пошли убивать, они убьют этого лося. Не боятся стрелять в такого огромного зверя».

Он ждал выстрелов. Их все не было. В ожидании он переступил какой-то порог, и его минуты растягивались в часы.

Выстрел ударил с размаху. И лесная тишина лопнула, пошла длинными трещинами эха. Павел вскочил: эхо еще только бежало, путаясь в деревьях, а вдалеке уже стали бить двойными быстрыми выстрелами. «Раз-два, раз-два, раз-два…» — гремели ружья. Наверно, лось защищался, и они всаживали свинцовые пули в его некрасивое кряжистое тело.

Или добивают?

Лось упал, лежит, а они стреляют в него — в голову, в сердце.

Страшно. Павел холодел спиной. А по поляне несся Колька. Остановился у крыльца и хрипел, цапая воздух зубами:

— Топор… скорей… нож… давай… Ведро… живую кровь собирать…

Он дышал по-собачьи часто, но глаза его смеялись. Отдышался, и с топором, ножом, прихватив котелок, они побежали. Но Колька бежал не к ряму, а к просеке, пока они не вырвались на ее веселый и долгий прогал.

Среди него, облитый серебристым светом, все поднимался и тяжело падал лось. Он тянул к Павлу свою мохнато-уродливую голову, хрипел… Задняя нога была страшно вывернута.

Лось вставал и падал, вставал и падал…

«Боже! Ему больно, — думал Павел. — Ему страшно больно. Надо сделать что-то». И стал подходить к лосю: он не помнил себя.

— Стой! — заорали ему. — Зашибет!

— Так добейте же его, гады! — закричал Павел. Тогда из-за сосны вышел Гошка. Наставил ружье. Сухо ударил выстрел бездымного пороха: звериная голова приподнялась и опустилась. «Он умер, умер…» — думал Павел. Руки его, и грудь, и спина тряслись мелкой дрожью. — Он уже умер, боль ушла, ему теперь хорошо».

Теплая дымка, курчавое земляное дыханье окутывали лося. Казалось, за ее защитой земля хочет тихо взять его в себя. Она дала, она берет.

Но лось не хотел в землю, он забился…

Трещал валежник… Взлетела разрубленная копытом лесная мышь… Кончилось…

Охотники подошли к зверю. Иван примерился и ударил в череп топором со странным деревянным стуком. Гошка, присев, ножом перепилил лосиное горло и подставил котелок, собирая кровь. Ее тяжелый запах шел низом. Иван и Николай, суя в котелок ладони, пили ее.

— Живая еще, полезная, — говорил Колька горящим на солнце ртом.

— Пей и ты! — крикнул Гошка Павлу. — Пей, мать твою за ногу! Выздоровеешь.

— Кончайте треп, — сказал Иван и облизал выпачканные пальцы. — Нужно дело делать.