Павел тупо смотрел на охотников. «Я с ними, с ними…»

А около лося уже шло мельканье, суетня, воровская работа, когда, убив человека на улице, его раздевают.

И опять висела дымка, но теперь живая: серая мухота налетела со всех сторон, вилась над кровью, лезла в глаза и уши («А ведь рано ей, рано оживать»).

Лося торопливо раздевали и потрошили. Потом расчленили его тело на большие куски. Шкуру и синие, дурно пахнущие кишки завалили валежником, прикрыли мхом. Мясо же стали переносить в избушку. Вечером солили его, горстями сыпали крупную соль и черные горошины перца. Павел сидел в стороне, смотрел, слушал — чужой. А трое деловито рассуждали о сохранении мяса и о дележке его. Стоит ли объездчику давать (чтобы припутать), сколько килограммов отдать Мишке? Подумав, решили так: объездчику ничего не давать, а Мишке сунуть передние ноги на холодец, его, стерву, не объедешь. И ни грамма больше — все равно нужно отдать ему за подготовку охоты семьдесят штук косачей. И хватит ему, все лето будет жрать мясо.

Еще они говорили, что начало мая, быстро теплеет и мясо будет портиться, что они здесь хорошо поработали, с большой выгодой. Пора закругляться. Прикинули и дальние планы, на осень: в августе ехать за кедровой шишкой, в октябре — по северной утке. Зимой можно будет приехать сюда и завалить еще одного лося. «Бандиты, сволочь, — думал Павел, — и Гошка с ними!»

Павел вышел.