Чужанин заснул быстро. Он захрапел густым, сотрясающим стены храпом, и Павлу стало жалко чуховскую жену. Сам он не спал, припоминал подробности этого вечера, разговор о протезах, рисовую кашу, голубую майку летчика, егеря.

Они славно — втроем — выпарились в баньке, напились малинового чаю до испарины, до выступания пота в виде прозрачных и маленьких капель из всех кожных пор.

Жар баньки еще не вышел из Павла: стена холодила, и приятно было прижать пятки к железным прутьям кровати. Перовая большая подушка жгла голову. «Но отчего Лешка не спросил о Наталье?» — задумался было Павел, но его отвлекли комары. Они то и дело пикировали на Павла, но ели неподвижного Чуха. Насытясь, взлетали и повисали на потолке, будто соринки.

«Отчего он молчит?.. Не хочет дразнить меня? Или все это кажется ему нормальной схемой жизни?»

…Последний комар запищал часа в два. Затем только с моря доносились слабые машинные стуки да по временам в окно моргали зеленые вспышки. В четыре утра запели петухи, и на востоке появилось пятно — серое. А там от серого, явившегося в материи ночи, выросло утро в розовую бабочку, взлетевшую косо за лесом и прикрывшую все обширным крылом.

Павел встал, оделся и вышел на крыльцо. Деревня уже не спала: гнали коров, топили печи.

Павел спустился к воде и умылся. Потом он прошел по длинным мосткам, сколоченным для удобства рыбной ловли. Они уходили от берега метров на пятьдесят. В конце их мужчина рыбачил на закидушки. А почти рядом с ним, в лодке, сидел другой, полуголый, рыбак.

Мостки были узкие, они качались. Павел кое-как дошел до мужчины, поздоровался и стал рядом. Рыбак молча менял приманки, забрасывал, вынимал рыбу.

Было хорошо стоять и смотреть. Мостки качались и словно плыли вместе с ним туда, где ожидало Павла одно хорошее.

И с этого часа к Павлу вернулось окончательное спокойствие. И когда на сон грядущий он писал дневник (для постижения опыта жизни и выводов), почерк его тоже говорил о спокойствии. Он стал прямее и проще: буквы словно утвердились, они стояли на широко расставленных ногах.