Глава четвертая

После лесной ночи Павел приходил в себя дня три подряд. Эти дни были наполовину сном. А четвертым днем все кончилось. Он лег на полчасика, но проспал всю дневную жару, проспал обед.

От чрезмерного сна у него ломило надбровья. Он ворочался, прижимал руку ко лбу, но отогнать сон не мог. И ему не то снилось, не то виделось, что входит в комнату хозяйка, полосатая и широкая, словно вздыбившийся матрац, и говорит двойным голосом. Сдвоенный голос сказал: «Сном горе кончится», и Павел заплакал от жалости к себе. Затем он стал раскачиваться туда-сюда, и, чтобы прекратить это, Павел сел на постели и поставил ноги на пол. Открыл глаза: солнце было в вечернем окне, а за столом сидел Чух. Павел зажмурился и снова открыл глаза: сидит Чужанин и читает газету.

Около ног его — саквояжик и обернутые холстом подрамники.

— А, — сказал Павел. — Приехал? Здравствуй.

Чужанин смотрел на Павла поверх очков (газета была просто его укрытием). Он проследил смену всех проснувшихся Павлов. Сначала была детская опухлость губ, заспанные отекшие глаза.

Но вот лицо заострилось, на лбу установились привычные морщинки, углы губ приспустились: лицо стало грустным и печальным.

«Разве такому можно жить», — думал Чужанин. Он встал и подошел, протягивая руку. Говорил:

— Здорово, старик, здорово. Как тут скрипишь?

— Ничего, спасибо, — бормотал Павел, соображая, что сказать Чуху о Наташе.

Но тот не спросил о ней, он уже встретил ее у городского театра с неким дюжим и мрачным красавцем. Хуже, не решился даже сказать ей «здравствуй».

Он присел рядом с Павлом и облапил, сильно прижав к себе и оцарапав щеку Павла рубашечной пуговицей.

— Я рад тебя видеть, старик, — говорил он. — Рад.

— Я тоже. — Павел смотрел на него: Чух был ослепителен — нейлоновая рубашка, запонки, часы, те, новейшие, по которым трудно понять время. На волосатый толстый палец Чух насадил перстень. Ага, все ясно — опять продал картины.

— Получил я, Павлушка, твой призыв и решил откликнуться, — говорил Чужанин, глядя поверх Павловой головы: комната ему не нравилась, слишком темная, да и Павловых сохнущих работ не видно. — Собрала жена бельишко, а я взял холсты и двинул. И знаешь, благодарен я тебе. Место удивительное! Воздух отдает навозцем, а все равно хорош.

Чух напряг ноздри и стал втягивать воздух, показывая, как он хорош.

— Да и жена без меня отдохнет, — говорил он. — Я ведь не божий дар. А на август пришлю ее сюда, с ребятней.

Снова все становилось на прежнее место, как оно было до болезни и Наташи: Чух шумел, Павел внимал ему молча.

— Рационалист, — поддразнил он Чужанина, как, бывало, дразнил его и раньше. — Рационалист, — повторил Павел с удовольствием это слово. Оно было и царапающее, и солоноватое, и жирное, будто килька.

— А как же! — крикнул Чух. — Раз есть лобные доли, нужно ими работать. Знаю, ты не веришь в разум. Но это тебя отец с панталыку сбил, сам-то он был интуитивно умен.

Павлу захотелось есть. Он сказал Чуху. Оказалось, и тот умирает и зовет его в столовую. Сейчас же, не откладывая.

— А разве есть столовая? — удивился Павел. (Он эти дни сам жарил яичницу.)

— Вот-вот, — хохотал Чух. — Витаешь! Под носом у себя ничего не видишь. А я ее сразу засек, тошниловку-то! Их я нюхом беру, за километр. Одевайся!

— А что новое пишешь? — спрашивал Павел, влезая в штаны.

— Город и его проблемы. Стиль кубический, проблем, сам знаешь, миллион.

— Кубизм? — дивился Павел. — А не устарел?

— Отличный спрос, делаю небольшие вещицы для интеллигенции. Но думаю двинуться в абстракцию.

— Зачем?

— Это современно! В чем соль? Человек устает, ищет отдыха. Бери классику, скажем, Боровиковского. Тот писал истово, словно веря в портретное бессмертие. Жуть берет, какой на холсте уверенный графчик сидит. Он глядит на тебя, требует внимания, изучать его нужно часами. А ты спешишь, устал: заседание, дети, хоккей, любовница. Вот загвоздка нашей эпохи — время! А я даю зрителю свой рисунок. Над ним он пяток минут поработает головой и разгадает почти все. Экономия усилия.

…В столовой Чужанин усадил Павла и притащил на подносике по две порции бефстроганова и каши.

— Современному зрителю важно своеобразие, яркость. Чем этого добиться? Беру очковое стеклышко, — жевал Чух слова и мясо, — и вношу оптические недостатки в свою глазную систему. Нужно плюсовое стеклышко, чтобы размывало, но и грудило все в цветовые пятна, в живописные массы. Усек?

— Угу, — отозвался Павел.

Мяса было положено много, картошка хороша, каша великолепна — и озерцо масла посредине. Павел взял ложку и соорудил в нем островок.

— Беру, к примеру, Фалька. Тебе нравится Фальк? Он был чудовищно близорук, а работал без очков, водя носом по холсту. Понимаешь, он видел только красочные пятна, их массы. Вывод? Плюсовое стекло — протез нового виденья.

«Силен, — думалось Павлу. — Надо же такое придумать — протез! Гм, это подделка… Но почему? Беру же я билет на автобус, а не пытаюсь бежать сам. Автобус — замена быстрых ног и отличного сердца. Да и все наши вещи, чем владеем мы, люди, суть наши органы. Скажем, одежда — это усовершенствованная кожа».

— То есть ты думаешь, что как мы пользуемся велосипедом, самолетом, ружьем, так художник может пользоваться линзами? — спросил он.

— Правильно. Важно одно — отлично выполненный холст!

— А теперь знакомь меня с окрестностями, — потребовал Чужанин, когда они вышли из столовой и побрели улочкой.

Павел вывел Чужанина на обрыв: отсюда хорошо было смотреть на водохранилище, на деревню.

Собственно, таких удобных мест было здесь три. Берег прорыли две речушки. Крайний мыс (где стояли они) был подперт снизу скалами из красного гранита, а два других, сплошь земляных мыса были застроены. Средний занял летчик в отставке. Он соорудил дом, связавший в себе все стили — западный, восточный, древнерусский.

Была там и пагода — под бирманскую — и русская вокруг окон резьба.

— Синтез, — хвастался хозяин дома Павлу.

Чужанин смотрел, а Павел смаковал пришедшую к нему свободу. Можно сказать:

— Ужинать не буду, а нахлебаюсь холодного молока.

И — нахлебаться.

Вот идут внизу, у воды, здоровенные парни, сельские механизаторы. И нет оценивающего их Наташиного глаза.

«Мне хорошо, я счастливый неудачник», — ликовал он.

— Дурак строитель, — заворчал Чух на дом летчика.

— А по-моему — романтик.

И Павел вспомнил разговоры про дом летчика. На высоте тому хорошо было — как птице, — но холодные ветры выдували тепло, и с водой принимал летчик муки.

Сейчас он был занят сооружением механического водоподъемника и ползал по крутизне. Контраст желтого суглиника и голубой майки был вкусен глазу.

— А теперь смотри на море.

И Павел повернул Чуха к воде… Море раскрылось тому.

По широкой воде проносилась белая конструкция — судно на крыльях. Оно не вспарывало плоскость, а летело над ней.

Фоном белому судну служило небо, видное из края в край. Чух скрестил руки. Очки его горели закатным светом.

— Вот где надо жить и работать, — говорил он. — Нет, ты смотри, какое действие на человеческую психику оказывает простор! Смотришь и хочешь великого… Я понимаю отчего: эта громадная водяная плоскость заставляет принимать ее масштаб. Да, здесь надо работать! Жить в городе, пропитываться им, а здесь освобождаться и все мерить этой громадной меркой. Глупо отсюда ехать на юг, надо сажать здесь, по лесам, современные зданьица, строить санатории.

Павел вздохнул. Чух скосил на него глаз — круглый и беспокойный. Сказал:

— Давай логово мне поищем.

— Селись ко мне, — предложил Павел.

— Не-ет, ты волком завоешь, живя рядом. У меня особые требования. Мне и ход отдельный надо. Я ведь не аскет.

— Я слышал, у Петровых… — начал Павел.

— Не-ет, ты уж не мешайся, я сам найду.

Когда они сходили с кручи, навстречу им попался толстый егерь в белой рубашке и сандалиях из пластмассовых тонких ремешков. Он шел с биноклем осматривать море.

И замахал им, будто знакомый. Чужанин поднял бровь.

— Он не признается, что мыл золотишко, — сказал, подошедши, егерь и мигнул на Павла.

Чужанин засмеялся:

— Мыл, мыл! Он все делал!

— То-то же! Меня не проведешь, нет.

— Тогда определите мне эту птицу, — Павел пихнул Чужанина. Егерь посерьезнел.

— Этот сложен, — сказал он. — Сообразим-ка. Руки чисты, без мозолей и иных признаков труда, а мизинец скрюченный, как бывает у карманного вора. Нет, не карманник, габариты руки не подходят. Склонен к проявлениям ловкости рук? Избегает черного труда… Лоб высокий, глаз, простите, сорочий. Итак: по глазам и рукам он жулик, но лоб имеет кандидата наук. А пахнет скипидаром. Гм, скипидарное растирание? Так решена задача: городской прохиндей с приступом радикулита!

— Ха-ха-ха! (Это Чух.)

— Хо-хо-хо! (Егерь.)

Павел улыбался. Егерь же был в восторге. Он схватил их обоих и качнул, надавив пузом. Сильный мужчина: художники, шатнувшись, переступили ногами.

— Главное — для леса моего вы безопасны! А по случаю сему приглашаю к себе на баню и чай с малиной. Деревенское удовольствие, лесное.

— Кончится скоро ваш лес, — сказал Павел. (Егерь, улыбаясь, смотрел на него.) — Он хочет пансионаты ставить, прохиндей-то. Курорты.

— И правильно! Я здесь свою стенокардию вышиб. Конечно, надо ставить.

— И пропадет лес.

— Да нет же, не пропадет. Вот у нас есть родничок, полезный для желудка. И надо бы поставить санаторий. Тогда уж наверняка лес не тронут. Резерв свежего воздуха больным нужен? Нужен. Э-эх, понимать ситуацию надо.

И Чух подтвердил Павлу:

— Понимать надо, дурья башка.

Чух эту ночь спал у Павла.

— Слушай, отчего ты такой умный? — спросил тот, ложась после чая и легкой баньки (поиск квартиры отложили на завтра). — Я вот ничего не понимаю в жизни.

Чух буркнул неразборчивое и отвернулся. Должно быть, ответа на вопрос не было. Так — один умный в жизни, а другой ходит в ней дурак дураком.