Глава первая

Тряхнуло — автобус перескочил разделительную линию города, вошел в него и за собой оставил равнину с прокисшими болотами, оставил лесопосадки из тополей и американских выносливых кленов. Еще тряхнуло и ударило: автобус вкатил на толстобревенчатый мост.

Павел видел в окно серые перила и зажмуренного от пыли горожанина. Пыль взлетела от автобусных передних колес и обвила зажмуренную голову светящимся облачком. И за этой головой виднелась речка Коняга, что проходила под мостом. Она вилась на желтопесчаном ложе. Вдоль речного кривого взблескиванья ходили загорелые пацанчики.

Началась брусчатка. На обочине лежали отлитые из бетона детали будущего моста. «Сломать и переделать — это извечное», — думалось Павлу.

Побежали мимо дома и машины. Автобус проехал улицу Коммунаров, прощупал ее от старого булыжника до размягченного свежего асфальта. Далее пошло хорошо знакомое — улицы, перекрестки, старые деревья, киоски, плакатные щиты, лозунги.

В лесу и в поле с их округлостями и вмещением всего, от простейшего камня до растения, до сложного организма зверя или птицы, все теряло определенность, уводило по кривой в неведомое. Город же был прост и потому логичен.

«Именно в городе я могу попытаться стать человеком типа «рацио». — Павел глядел в окно.

Над городом вставала гигантская реклама: «Пользуйтесь самолетом, берегите время!» Ее цвет резал глаза. «А народища», — дивился Павел.

После безлюдного бора и тишины речных берегов суета и прицеленность горожан удивили Павла. Они казались ему съехавшимися со всего земного шара.

А яркие пятна женщин! Миганье их платьев усилилось на центральном проспекте, у двенадцатиэтажек, поставленных косо к движению.

«Хорошо сделаны», — решил Павел.

Центр… Именно здесь, в центре, и начиналась истинная четкость города. Все, все здесь целесообразно, все продумано. Сюда от водяной артерии (река) устремлялись кварталы.

Хорошо!

Павел вышел ранее нужной остановки и купил давно желанное — сливочное мороженое. Жуя его плотный маслянистый брусок, Павел вспоминал теткины рассказы об озере с дикими утками на этом месте. О том, как отец стрелял их, лазая в тростниках. И вот — здесь настоящий город, здесь проезжающие тяжелые грузовики пускали перегоревшую солярку, шумела толпа, орали репродукторы.

И все равно хорошо — вертикали стен, электрические часы величиной с таз…

Да, да, в городе царили прямая линия и точно измеряемое время. Он был выражением человека с теодолитом и логарифмами для расчетов, с ясной целью и умной головой.

Логика построенного им города была четка. Она исходила из убеждения, что прямая есть кратчайшее расстояние между двумя точками, что в окружности содержится именно 360 градусов, что вертикаль устанавливается посредством отвеса из длинной и прочной нити с привязанным к ее концу грузиком.

И это было хорошо.

В лесу и поле все кружило, уводя Павла по спирали черт знает куда, в путаницу, смещение понятий. В городе путь его мысли станет прям, здесь только и можно точно мыслить. (Решающий все внезапной догадкой, импульсом, Павел очень любил это слово — «мыслить».)

Вернувшись домой, Павел тотчас распределил время по часовой сетке города.

Вставал он в шесть утра, вместе с заводскими рабочими. Завтракал в семь, со служащими. Ложился же спать не раньше двенадцати ночи, как всякий уважающий себя труженик искусства. Но хватило его на первые только дни, а из всех нововведений удержалось одно — привычка размышлять перед сном.

Он брал теткин ватник, клал его на верхнюю ступень крыльца и садился. Защитив таким образом от простуды свой крестец, он ставил локти на колени, подбородок упирал в ладони и думал.

В размышлениях Павел ходил кругами. Ладно, он переменит жизнь, но ради чего? Должна быть цель.

В деревне ему казалось важнейшим: первое — уговор человека не вредить лесу и населению его; второе — задача сохранения слепков с природы (рисунок, фото) до тех времен, когда ее, природы, в сущности, уже и не будет.

Но теперь пришли сомнения.

Вот город, железнее и бетоннее которого ничего нет на свете.

От него идет угроза природе, здесь все живое и растительное сжато в кулак. Но все же прилипчивые топольки спокойно начинают свою жизнь в каждой трещине асфальта, а иные забираются даже на крыши, устраиваясь в принесенной ветром пыли.

Пусть они умрут там, на крышах и в асфальтах, но они есть, это факт.

Грибы шампиньоны то и дело взламывают асфальт, а ночные бабочки покидают леса и летят в город, на свет его огней. Одни гибнут в нем, но другие приноравливаются и живут здесь, дают племя.

Многие птицы зимуют в городе (синицы, чечетки, снегири), им здесь сытнее и теплей.

Вот и сейчас в небе крутятся летучие мыши, в окна на свет лезут моли, и ворочается в тополе, в самой его верхушке, воробьиная стая — разговаривает о чем-то и все не может заснуть.

А сегодня утром он лично видел молодую кукушку. Спрашивается: зачем каждую осень в город набиваются молодые кукушки и живут в садах — с середины июля до середины августа?

Что им здесь надо? Не поймешь…

И вдруг ему подумалось абсолютно неожиданное. Такое, что от восторга он кулаком ударил себя по колену. Сильно, до боли. «Вот оно где! Почему же я ранее этого не заметил?» — упрекнул Павел себя. Он поднялся, прохромал в комнату, взял лист бумаги и написал на нем кирпичным шрифтом три раза подряд: «Стать рацио!», «Стать рацио!», «Стать рацио!». Но думал уже совсем о другом.

Он писал толстым карандашом, нажимал, не жалея грифеля. Написав, прикнопил бумагу к стене.

— Иначе я не смогу ничего сделать, — бормотал он.

— А что это такое, «рацио»? — спросила тетка.

— Рацио — это человек, который живет головой, — пояснил Павел.

Тетка подумала и сказала:

— Чтобы жить головой, надо ее иметь.

Тетка стояла около него. Выбивались из-под платка хвостики волос. Очки цеплялись за уши петлями белых резинок.

Это была гордость тетки — никуда не годные очки, используемые лет пятнадцать подряд. Стекла их были царапаные, оправа сломанная и годна только в мусорное ведро.

А у запавшего рта тетки сбегались морщинки. Они узились. Сейчас она скажет: «Если бы ты был умен, как твой отец…»

— Если бы ты был умен, как твой отец, — сказала тетка, — тогда можно быть рацио. Но ты пошел в мать. Она была прекрасной женой, не спорю, но приглуповата. Мужчины любят таких.

Здесь надо было встать на дыбы, защитить мать, но Павел смолчал. Он был целиком в придуманном: вывод был громаден.

Где-то внизу тетка упрекала его мать, а он был высоко, на горе, и видел дальше других.

И так просто все. Отчего не замечали другие?

Ночью он открыл окно и выставился наружу, к белым табакам. Наедине с ними Павел вслух стал выражать идею словами, определяя ее возможности.

— Такая петрушка, — говорил он табакам. — Город давно стал стихией и теснит природу. Но она ведь тоже стихия и мешает городу раздвигаться. Так все видится со стороны. Но вот в чем соль, противоположны они только внешне. Раз они стихии, то значит, что и родня друг другу. Просто это две еще не притертые друг к другу стихии. Мы думаем, что притирание и дружба для них обязательны, как основа жизни города, и что это зависит от нас. Это, конечно, так. Но есть и другое — они и сами приспосабливаются и притираются. Они уже перешепнулись между собой. Значит, цель моя облегчить это притирание, указав на него остальным, и просить, чтобы они помогали.

Перспективы затеянного настолько ослепляли и волновали Павла, что заснуть ему так и не удалось.

Он лежал до рассвета, глядя в потолок. Когда высветилась длинная известковая трещинка, пересекающая потолок наискось, Павел приготовил завтрак, отгладил костюм, скипидаром смыв нечаянное масляное пятно. И ушел в центр, в биоинститут. Там показал членскую книжку, и его приняли, вахтер провел Павла в большой дерматиново-черный кабинет.

В нем было темновато, но свежо от вентилятора. И хотя цель своего прихода Павел излагал весьма смутно, но ученый человек, сидевший перед ним, серенький, без умственной осиянности, все сообразил.

— Я вас понял, — сказал ученый человек. — Вас интересует, возможно ли принципиальное сосуществование города и дикой природы?

Павел кивал ему: «Да-да-да…»

— Возможно, если мы пойдем природе навстречу. Иначе цивилизацию ожидает крах («Крах-крах-крах!» — твердил про себя Павел и кивал головой).

И здесь ученый развил тему, рассмотрел ее — минут за пятнадцать — со всех сторон. Павлу нравились четкие слова ученого, но больше нравилось то, что ученый еще не приметил начавшееся схождение двух стихий.

Но не следовало выдавать мысль, пока она не обрастет фактами. Надо собирать их, проверять.

— Много ли видов диких птиц обитает в городе? — спросил Павел как можно наивнее.

— Около ста, — сказал ученый. — Одни постоянно, другие сезонно, например, зимой. Есть залетающие только на весну, варакуш, например. Если это вас интересует глубоко, мы снабдим вас абсолютно точными данными.

— А растения? — спросил Павел.

— Это спросите у ботаников. Тысячи видов, по-моему, растения очень пластичны.

— А насекомые?

— К энтомологам.

Он сказал Павлу, где найти ботаников и энтомологов: этаж, комната, фамилии.

Уходя, Павел так благодарил, так ему кланялся, будто проживанье тысяч видов растений и ста видов птиц в городе постоянно или периодически целиком зависело от этого человека. Но к ботаникам и энтомологам Павел не пошел. Ни в тот, ни в другие дни, так как не чувствовал в этом надобности.

Он шел по улице вприпрыжку — быстрый, радостный. «Значит, — соображал он, — происходит такое: лес давят и гонят, а он потихоньку перемещается в город подходящими видами птиц, растений и насекомых. В сущности своей он неистребим, если пришел даже сюда, в центр. Его не прогнать. А чем природное может задержаться в городе?» — спросил себя Павел.