Глава вторая
Иван Васильевич угрюмился. Причина была — осень в кронах деревьев показала свое желтое и красное.
Следовало ждать предзимней активности туберкулеза.
Больные же лечились из рук вон плохо. Сам виноват — распустил. Павел Герасимов просрочил неделю больничного листа. Скорее всего забывчивость, но вдруг чудак слег?
— Зайду к нему, — говорил себе Иван Васильевич, уходя с работы. — Зайду и хвост накручу.
И зашел — в сумерках, когда светились окна дома и сильно пах белый табак.
Павел ужинал. Он ел и записывал на бумажку, сколько увидел сегодня в городе птиц и собак. (Воробьев он считал на тысячи, собак делил на три группы — охотничьих, породистых и простых.)
Павел загребал ложкой жареный картофель и поверх тарелки смотрел на свою бумагу.
Иван Васильевич, остановись у открытой двери, потопал ногами на крыльце, чтоб предупредить о себе. И ему крикнул старушечий голос, чтобы он проходил.
Входя, увидел: в комнате, под лампой, за столом сидел Герасимов и смотрел на него, держа рот открытым, а в руке ложку, а толстая, но подбористая, бодрая старушка шла из кухни.
— Приятного аппетита, — сказал Иван Васильевич, насмешливо поклонившись Павлу.
— Иван Васильевич!
Павел вскочил, держа в руках самописку и ложку. Этот маленький, сердито усмехающийся человек с портфелем напугал его. Павел вспомнил, что он больной и имеет в этом положении определенные обязанности. Беготня же по городу не входит в обязанности больного, а противоречит им.
— Что же это вы, — говорил врач, — не появляетесь? Приглашения ждете? Авто за вами присылать? Милицию с собаками? Или вообще вам жить надоело? Неужели ваше здоровье нужно мне одному.
Говоря все это, Иван Васильевич осматривался, так как придавал домам значение верхней одежды человека и больше — кожи его. И знал, что, например, в мрачном доме болеют вдвое чаще.
Но Павлов дом ему определенно нравился: небольшой, чистенький, продутый сквозными потоками воздуха, он так пах жареной картошкой, что Ивану Васильевичу захотелось есть.
Комната Павла (куда они пришли) тоже понравилась ему. Здесь попахивало схимой: жесткие стулья, узкая железная кровать.
Посреди комнаты установлена деревянная массивная тренога с начатой и засохшей картиной. Иван Васильевич подошел ближе — на холсте красные, серые и земляные пятна. Сощурился — все равно непонятно.
— Вы, я вижу, работаете, — сказал Иван Васильевич, отходя и садясь в углу на жесткий стул. Отсюда красные пятна слились и образовали рисунок вечерних домов. Но еще какие-то серо-зеленые пятна были нашлепаны на верху холста. Чтобы разобраться в них, по-видимому, надо отойти еще дальше, за стену.
— Что это вы пишете?
— Это пустяки, подмалевок… Старый.
— Красные дома, как я понимаю, это здания из кирпича. А вот пятна?
— Летящие птицы, — угрюмо ответил Павел. А теперь нужно объяснить врачу, что он не только над картиной работает, но и болеет по всем правилам: спит восемь часов, придерживается диеты и глотает таблетки — три раза в день и по восемь штук. — Чтобы рука не забыла, — говорил он. — Тренаж. Писать эту картину буду зимой. — Он подумал немного и добавил: — Следующей.
А сам прислушивался к стукотне на кухне, к шипенью сковородки. Вползла сладко-едкая струйка масляного чада, и Павел сообразил, что разговор минут через пять будет разорван приглашением тетки поужинать вместе.
— А когда мы вас поставим на ноги, чем вы намерены заняться? (Врач оперся на портфель, поставив его на колени.)
Павел стал перечислять: участие в выставках (областных), писанье этюдов и т. п. Говоря, прислушивался: тетка шла к ним. Под ее ногами постанывали половицы. «Первая… третья… пятая», — считал Павел. Тетка вошла в парадном халате. Широкая, расцвеченная. Глаза ее и щеки сияли.
— Прошу откушать, чем бог послал, — сказала она врачу.
— Что вы! Что вы!
Иван Васильевич, прихватив портфель, испуганно поднялся.
— Не могу, меня дома жена ждет.
— Вы обидите меня как хозяйку, — сказала тетка. — Всех, кроме моего Павла (он холостяк), дома ждет жена.
Иван Васильевич шевельнул ноздрями — вкусно. Соблазн, соблазн. «Уговаривайте же меня, уговаривайте», — думал Иван Васильевич.
— Я уж и стол накрыла, — сказала тетка, становясь в дверной проем. — Покушайте на скорую руку.
— Ну, что с вами поделаешь, — сказал он. — Я, признаться, и не обедал сегодня, не успел.
Павел был доволен — неприятный разговор кончился. А завтра он придет на прием, продлит больничный лист и получит новые таблетки. И все будет хорошо.
…Тетка любила и умела угощать. Ее запасы были рассчитаны на внезапность.
Павел с усмешкой глядел на яркий стол: красное, белое, зеленое — салаты! Да еще стояла чекушечка.
Павел налил водки в невысокие рюмочки.
— И тебе? — спросил он тетку, останавливая горлышко у третьей рюмки.
— А чем я хуже вас?
— Браво!.. — сказал врач и поклонился тетке. — Простите, не знаю вашего имени-отчества.
Тетка сказала.
— За здоровье больного!
Выпили. Тетка, обтерев губы тыльной стороной ладони, сказала:
— Смотри, Паша, как ведут себя в гостях воспитанные люди. Учись! Ты же в гостях вечно молчишь, как букараш.
И дала врачу котлетку.
— Что вы думаете об этом годе? — спросила тетка. — Солнце-то, говорят, пятнами покрывается.
— Ничего, это пройдет, — отвечал доктор и посыпал котлетку резаным укропом. — Конечно, год тяжелый, радиация. У нас повышенное количество больных, терапевты жалуются на инфаркты, психиатры сбились с ног.
— А если безрукавку из кровельного железа сделать? Им хоть можно отгородиться?
— Железо, я думаю, они не пробьют, — отвечал врач. — Так ведь умучаетесь. В жару будет жарко, в холод — оледенит. Нет ли у вас горчицы?..
Горчица нашлась. Сытый Павел ковырял вилкой узко порезанную капусту. Ему хотелось говорить. Язык все пошевеливался, трогал небо, проходился по зубам.
«Молчать, только молчать…» — приказывал ему Павел.
Тетка же выспрашивала Ивана Васильевича о диете, и тот учил ее приготовлению киселя из овсяных хлопьев. Врач съел еще котлетку, он довольно улыбался и своим трескучим голоском давал медицинские советы.
— Я думаю, — сказал вдруг Павел, — овсяные хлопья, паск — они не решают вопроса ценности жизни, то есть полезности ее.
Иван Васильевич сгустил на лбу морщинки.
— Да вы не слушайте его! — махнула рукой тетка и придвинула какую-то красную закуску.
— То есть я имею в виду практическую ценность работника, — пояснял Павел, намазывая красное на белый квадратик хлеба. — Положим, вы меня вылечили, но я остался точно таким же, как и до болезни. Значит, опыт несчастия оказался ненужным, а время ушло в песок.
«На что это он намекает?» — соображал врач.
— Понимаете, я хочу сделать себя полезнее, чем был ранее, до болезни.
— Опыт жизни повысит вашу ценность для общества.
— Но мне нужно другое. Положим, я хочу из категории способных перейти в категорию талантов.
— Ого! Так-таки в таланты?
— Да!
— Ну, это сложный вопрос, психофизический, — ответил Иван Васильевич и скосился на Павла: тот похож был на него своей узкой сутулой тенью. Гм, сидит, устремляется. Это хорошо, это тонизирует. Но для взлета нужен фундамент, здоровье, семья…
— Женитесь, — посоветовал он. — Нервная система ваша лябильная, вам обязательно нужна опора.
— Вот и я ему говорила — женись, найди славную девочку и женись, я внуков нянчить буду, — вступила в разговор тетка. — Но теперь думаю, что он врожденный холостяк. Не женится он.
— А какой путь вы выбираете для приобретения таланта?
— Путь напряженного труда и подбора творческих союзников, — отвечал Павел.
— Союзников?
— Знаете, чтоб была группа близких людей и я среди них. Они будут снабжать меня идеями, делиться ощущениями, я стану, так сказать, их кистью. Понимаете, коллективное существо, мозг в складчину.
— Модно, сложно, пойду-ка я лучше домой, — сказал Иван Васильевич, кладя вилку. Он поднялся, поцеловал руку тетки и взял портфель.
Павел вышел проводить его.
Они шли по дорожке к калитке. Табаки клонились к ним.
— Не заноситесь мечтами, — советовал Иван Васильевич. — Чтобы не упасть со слишком большой высоты. Я понимаю, в погоне за исключительным есть особенная, сладкая тяжесть. Кстати, мой портфель стал что-то тяжеловат.
— Там огурцы и морковка, тетка их положила, — догадался Павел.
— Но мне не нужно!
— Смертельно ее обидите: овощи своего урожая. Вот вы что мне скажите — выдержу я такую работу или нет?
— Если погорячитесь — организм сломаете. Надо вырабатывать методичность, готовить тело, питать мозг. Ведь вы понимаете приобретение таланта как поиск метода работы? Я не ошибся?
— Нет, я хочу сам талант, — сказал Павел.
— Спокойной ночи, — сказал врач.
Прихотливое настроение нес домой Иван Васильевич. Он взмахивал тяжелым портфелем, он даже пробегал за ним по нескольку шагов, шутя с инерцией. Но тут же эту игривость сменило настроение серьезное.
Вопрос: отчего такой стеснительный и больной парень стремится прорасти в новое качество? Стимуляция болезни? Или он скрытый обладатель природной воли?
Врач закурил и постоял несколько минут. Темнота и холодок улицы были приятны. Звезды растворялись в свечении города, проносились нетопыри.
И так ясно представилось ему — Павел станет надоедать. Придет и скажет: «И мне введите стрептомицин в трахею, я хочу быть талантом».
— Это я сам решу! — сказал Иван Васильевич в темноту. — Сам!
«Фу-у, он меня растревожил. Вот что надо сделать — поднять его тонус: лимонник, аралия. Да, и белые грибы, их влияние пагубно для палочки Коха».
Иван Васильевич задавил пальцами огонек сигареты и стал подниматься к себе на этаж.
«А Герасимов не понимает, за что хватается. Ему надо создать новый психический фон, мозговые связи, изобрести метод. А что до использования чужих способностей, то на этом слоне мир стоит».