— Валентина, нас напоили с самого утра… Вернее, мы выпили вчера вечером, а утром хорошенько разбавили шампанским… — говорил Илья, оглядывая комнату в поисках места, где бы мог устроить свое складывающееся, наверно, как пластиковый метр, тело. Наконец он увидел кресло и сел, упершись локтями в свои острые высокие колени. Фабиан, вежливо поздоровавшись с Костровым, сел прямо на журнальный столик и сказал на чистом русском:

— Валентина, мы смотрим.

Из соседней комнаты она прикатила тяжелый кронштейн с висевшими на нем моделями.

— А где девушки? — подал голос Пасечник. — Кто будет показывать?

Валентина покраснела.

— Если хотите, я покажу вам сама… — И она снова «уехала» с кронштейном в спальню. Вышла оттуда буквально через две минуты, понимая, как дорого каждое мгновение.

Красное платье из мягкого, но плотного кружева, казалось, срослось с телом — настолько идеально оно его облегало, подчеркивая каждый изгиб и заставляя смотреть не столько на него, сколько на манекенщицу. Валентина даже успела заколоть повыше волосы, чтобы подчеркнуть длинную шею, спину и глубокий вырез сзади, доходящий почти до талии…

В молчании просматривались и остальные восемнадцать вечерних платьев. Черный, красный и белый бархат, цветной, с растительным узором, пан-бархат, английская капроновая сетка, несколько кринолинов, шелковая дорогая вышивка, обилие кружев, стразов и перьев — все это делало платья роскошными, стильными, вызывающими в мужчинах здоровое чувство обладания и платьями, и самой Валентиной…

— Еще, — скомандовал Фабиан, когда Валентина вернулась из спальни слегка растрепанная, раскрасневшаяся, но уже в джинсах и свитере.

— Больше пока нет… — сказала она, чуть не плача от волнения, бросив быстрый взгляд в сторону Кострова, словно ища у него поддержки.

— Но я видел фотографии…

— А… — портниха рассеянно улыбнулась, — они проданы, но я в любое время могу забрать их для показа, если так, конечно, делается… — Она чувствовала себя полной дилетанткой.

— Эти платья сшиты на машинке? — спросил хрипловатым голосом Пасечник.

— Только два шва, все остальное — ручная работа…

— А вышивка?

— И вышивка, и стразы, и все рисунки тесьмой я сделала сама… — Валентина краснела все больше и больше. «Сейчас они скажут, что это кустарщина…» Ей захотелось в Подольск.

— Вам нужно будет заплатить вступительный взнос, потом я пришлю своего агента, и он все объяснит… Через три дня, если вы найдете деньги, мы устроим вам показ в «Савойе», там будет прием, придет много людей из посольств… Для начала это совсем неплохо… Возможно даже, мы успеем отпечатать мини-каталог с ценами, только для этого вам придется каждой модели придумать название… Мне очень понравилось. Это интересно, у вас богатая фантазия… И еще: откуда у вас ткани?

— Мне привозят…

— Понятно… Секрет… Что ж, приветствую такое поведение. Ни одного лишнего слова, ни одного зря потраченного рубля, ни одной длинноногой хищницы, ни одной лишней нитки… Вы очень красивая, Валентина… — Подойдя к хозяйке, Фабиан поцеловал ей руку. — Желаю успеха.

Они ушли, наговорив комплиментов и накурив. Валентина долгое время не могла прийти в себя.

— Да, теперь я понимаю, как нужны тебе деньги… Ты слышала сумму вступительного взноса, которую они назвали?.. Обещаю, что сегодня же поговорю с Ирмой…

Три дня, что Борис жил в Москве, ему казалось, что он пьян. Он шатался без дела по улицам, рассматривая людей, заходил в магазины, катался на метро и, казалось, совершенно потерялся во времени и пространстве…

Валентина, заявив, что у нее много работы и что она готовится к показу в «Савойе», спокойно отнеслась к тому, что отец уходит на целый день. У нее был мужчина, хотя, как показалось Борису, с ним не все ладилось. Она выставила его ночью, думая, что их никто не слышит, и наговорила много обидных слов. Но больше всего поразило Бориса то, что Валентина прятала его… Когда раздавался звонок в дверь, она просила отца уйти в спальню.

— Ты стыдишься меня? Но это глупо! Я красив и умен, — пытался он рассмешить ее, но она так же ловко отшучивалась, говоря, что пока не готова познакомить его со своими подругами.

— Ты знаешь, я позвонил Полине, твоей маме, но там почему-то никто не берет трубку…

Услышав об этом, Валентина побелела.

— Зачем ты это сделал? А если бы она оказалась дома?

— Ну и что с того?

— А то, что она только-только начала жить, у нее появился мужчина, а тут ты со своим Парижем… Пойми, ей сейчас не до тебя…

Борис пожал плечами. Он смотрел на Валентину и не мог сообразить, почему от нее исходит такой холод. Хотя, с другой стороны, ее тоже можно было понять: они не виделись целых пятнадцать лет, что он знает о ней, о ее жизни и принципах? Она взрослый человек со своими представлениями о чувстве ответственности, в частности… Может, дочь в глубине души не может ему простить его уход?..

В любом случае он теперь обязан помочь ей устроиться в жизни, за этим он, собственно, и приехал в Москву. После показа в «Савойе» он поторопит ее с отъездом.

Борис вспомнил о Бланш, и сердце его заболело: он соскучился по ее чудесному телу, родному голосу и нежным рукам…

Думая о Бланш, Борис, конечно, вспомнил об Эмме, мысли о ней вызывали еще большее волнение: что она задумала, эта старая, хитрая карга? С одной стороны, он симпатизировал ей, ценя ее ум и умение держать окружающих в напряжении, но, с другой стороны, ему хотелось покоя и ясности. Зачем Эмма сказала про Германию? Что она там забыла?

Борис решил позвонить в Париж и поговорить с Бланш, которая, как они и уговаривались, должна была жить у Эммы в Булонском лесу.

Она открыла глаза и сразу же закрыла их, словно этим можно было облегчить боль… Голова просто раскалывалась.

— Тебе получше?

Кому принадлежал этот голос?

Она снова открыла глаза и увидела склоненное над ней лицо Саши.

— Ты все-таки пришел? Ты простил меня?

— Ты, похоже, ничего не помнишь… Лера, ты же сама позвонила мне вчера вечером и попросила приехать… Разве не помнишь, как я вызывал «скорую», как тебя приводили в чувство в больнице?

Нет, Валентина ничего не помнила.

— Но ведь я, кажется, дома? — проговорила она неуверенно, с трудом поворачивая голову и осматриваясь. — Саша, я дома?

— Сейчас да…

— Который час?

— Половина десятого… Ты спала, тебе сделали укол, и ты уснула…

— А что со мной было?

— Тебя ударили по голове, а потом брызнули в лицо из баллончика с нервно-паралитическим газом… Здесь были люди из милиции уже после того, как я привез тебя из больницы, но ты крепко спала, и я сказал им, чтобы они приезжали попозже…

Вдруг она резко села на постели.

— Какое сегодня число?

— Третье октября… Почему тебя это волнует? Что случилось?

— А время? — она попыталась встать, но у нее закружилась голова, пришлось снова сесть. — Который час? Почему часы стоят?

— Они не стоят, Лера, ты уже спрашивала. Половина десятого…

— Саша, сегодня в «Савойе» в восемь должен был состояться показ моих моделей… Мне Костров дал тысячу долларов на вступительный взнос… Все пропало, ты понимаешь? Все пропало! — и Валентина разрыдалась. Сотрясаясь всем телом, она уткнулась в подушку и, казалось, не сможет остановиться… Плач перешел в истерику, Саша был вынужден взять ее за плечи и напоить водой…

— Успокойся… Ну нельзя же так… Возьми себя в руки… Не получилось один раз, получится в следующий…

— Пасечник! Пасечник все устроил, а Фабиан обещал мне контракт с «Максимом» в Париже… Все пропало, я ничего не понимаю… Кто мог ударить меня?

— А что, если это ограбление?

Валентина перестала плакать и кинулась в спальню. Послышался металлический звон, и она въехала в комнату, опираясь на кронштейн с болтавшими двумя плечиками.

— Знаешь, они украли мои платья… Все восемнадцать… А ведь я шила их ночами, потому что в свободное время работала на Ирму… Ирма… Это она, больше некому… Собирайся, поедем… Я думаю, они еще не закончили…