С браслетом в руках я выхожу из комнаты, иду, поглощенный думами о том, как все-таки шумно я передвигаюсь. Сжимаю браслет крепче и ловлю себя на мысли, что давно хочу почувствовать его тяжесть на руке. Я без страха продеваю в него запястье.

Лишние мысли исчезают, зрение проясняется. Я смотрю перед собой и вижу, что коридор меняется на глазах, он вытягивается, как пластилиновый. Свет бра причиняет резкую боль, хрусталики глаз всасывают его, словно невидимый проникающий газ. С дверями тоже происходит что-то неладное: они не на своих местах и их не четыре, а больше…

Я неуверенно оборачиваюсь, и мои зрачки расширяются от ужаса: лестница, которая располагалась раньше впереди, уплывает и выгибается под странным углом в стену. Светильники, двери с каждым взмахом ресниц плывут, меняют свое расположение. Такие игры с рассудком могут завести слишком далеко…

В конце пластилинового коридора набегает тень, ее края колеблются вместе с разреженным воздухом. Тень отбрасывает собственную тень. Разве такое возможно?

Я замечаю внутри странные очертания. Прищуриваюсь и неловко шагаю вперед, чтобы лучше рассмотреть. Во мраке блестят два крохотных огонька, мне кажется, что это глаза существа, которое следит за мной изнутри живого кокона!

Срываю браслет. В ушах слышу грохот собственного сердца. Морок исчез, и я с облегчением вздыхаю.

Что это было? По щекам течет пот. Я чувствую себя в коридоре жутко неуютно. Глаза больше не болят от света, только слезятся.

– Майк, что ты здесь делаешь? – в Мире пропадает дар убивать человека на месте. Особенно когда он ее не замечает, хотя стоит в трех шагах. Она бросает взгляд на браслет в моей руке, встревоженная моим нездоровым видом.

– Что с тобой? – пугается она. – Ты болен? – ее теплая ладонь вытирает с лица капли пота. Она трогает мой лоб и приходит к выводу, что ошибается.

Ветер резко ударяет по оконной дверце, и мы одновременно вздрагиваем.

– Нет, все нормально! – отвечаю я не так добродушно, как хотелось. Галлюцинации оставили неприятный осадок.

– Ты его надевал! Верно?! – Мира подходит чуть ближе, но я этого не замечаю. Я полностью абстрагирован от действительности.

– Нет, конечно. С чего ты взяла? – выдавливаю из себя.

– Ну, для начала – он в твоей руке. И ты стоишь в пять утра здесь.

– Ты, кстати, тоже. Не замечаешь?

– Меня разбудил шум!

– Извини. Я не лунатик, правда. Просто кошмар приснился. А это, – я поднимаю руку с браслетом, – вытащил из кармана куртки. И вообще я шел на кухню… Да. Я шел именно туда, а потом почему-то передумал…

Мира смахивает с правого плеча прядь волос.

– И давно тебе снятся в этом доме кошмары? – спрашивает она.

– Нет, это только второй раз. Только сон как будто наяву. Хотя в первый раз было нечто подобное.

– Сон наяву… – подхватывает она. – Знаешь, мне неспокойно в этих стенах, особенно ночью. Я ведь почти не спала. Здесь так холодно…

– Хочешь, согрею?

Мира зарделась от смущения.

С ней я чувствую себя спокойней. Ужас и оцепенение понемногу отступают.

– Тебе тоже холодно? – она видит, что я дрожу.

– Если ты позволишь, я тебя поцелую, и все пройдет.

– Майкл, прекрати…

– Я не шучу.

Я быстро целую ее, но это не приносит того облегчения, о котором я теперь мечтаю. Браслет выскальзывает из разжавшихся пальцев и с грохотом падает рядом с нашими босыми ногами.

Мира смотрит на меня, проводит пальцем по разбитой губе, молчит. Ей словно передаются мои гнетущие мысли, и она тоже начинает дрожать.

– Нужно поспать, – говорю шепотом я. – У тебя слишком много потрясений за один вечер.

– У тебя тоже. Давай ты поостынешь и больше не будешь так резок, как сейчас. Мы слишком мало друг о друге знаем. Ладно?

Я отстраняюсь от нее уже во второй раз за ночь. Думаю, она права. Я отхожу в сторону, мы странно смотрим друг на друга. Я уверен, она не понимает, что творится со мной. Но я тоже этого не знаю. Мы расходимся по своим комнатам и выключаем свет.

Мира будит меня в семь утра. Трясет за плечо, затем звук ее шагов доносится со стороны окна.

– Завтрак остынет, Майк. Я зря старалась, что ли?

Я уверен: она мне снится. Ее голос – утреннее наваждение, как тогда было с Ивелен.

В ответ я мычу и исчезаю с головой под одеялом. Но Мира резко стаскивает его и отодвигает штору. Свет слепит меня. Я болезненно щурюсь, разлепляю веки, пытаюсь разглядеть на фоне окна стройный женский силуэт. Но вижу только пятна – это блики на моей сетчатке от резкого открывания глаз. Мира уже в своей высохшей одежде. Она смотрит издалека, скрестив руки на груди.

– Просыпайся, Майк. Тебе еще меня обратно в город везти.

– Погостить не желаешь? Я бы смог устроить интересную экскурсию по дому, – я медленно потягиваюсь и встаю. – Куда нам спешить? Впереди прекрасный день. Знаешь, а ведь днем здесь почти не страшно.

– Извини, может, в другой раз. Мне на работу выходить. Кстати, у Джека сегодня запланирован прием у врача, если ты не забыл.

– Ох, – я легко вздыхаю. – Вылетело из головы. Конечно, я отвезу всех нас, куда я денусь.

Но я улыбаюсь слишком коварно, так что Мира закатывает глаза и выходит вон. Я спускаюсь следом за ней на кухню; вкусный запах выпечки и молотого кофе, который она чудом отыскала на полках, заставляет кровь быстрее бежать по венам. Теперь я готов к завтраку.

– Я обычно бегаю по утрам, а уж потом вкусно завтракаю. Но сегодня день не такой, как всегда, он особенный…

– Почему? – она сидит напротив.

– Потому что ты со мной!

После этого Мира еще какое-то время не ест, только смотрит в тарелку.

Я нервно ерзаю на стуле. На ум, как назло, не приходит ничего, что помогло бы вернуть ей естественную подвижность.

– Я что-то не то сказал?

– Нет, все нормально. Я просто не привыкла к таким словам. Не думала, что когда-нибудь кому-то окажусь нужна! Это так приятно, Майк.

– Я вообще удивлен, что при такой внешности и доброте ты до сих пор одна. Конечно, я не должен у тебя это спрашивать, прости за интерес. Сколько тебе лет?

Вилка чуть не выпала из пальцев Миры.

– Двадцать пять.

– Неплохо. Отличный возраст для прекрасной девушки, чтобы начать серьезную жизнь…

– Что ты подразумеваешь под серьезной жизнью?

– Все, о чем мечтает любая нормальная женщина!

– Я тебя поняла, – улыбка едва касается ее розовых губ, бледные щеки становятся пунцовыми.

Я словно почувствовал невидимое тепло, исходящее из ее закрытого сердца.

– Когда мы снова увидимся, Мира Джонс?

– Зависит от того, как скоро ты вернешься из этого мира! – она обводит глазами пространство вокруг нас.

Ах, Мира, Мира! Если бы ты знала, что мой мир не так далек от твоего, как может показаться на первый взгляд. Мое временное затворничество, переосмысление приоритетов и желаний вывели меня на дорогу, которую любой человек мог бы со временем возненавидеть. Все очень просто: не каждый способен круглые сутки быть наедине с собой. Но жизнь в маленьком или в любом крупном городе еще хуже. Она отравляет первозданность, меняет и ожесточает сознание. Я всегда боялся увидеть в глазах живых людей лишь одно – безразличие ко всему: к горю, к войне, к смерти. Я верю, что в этом месте и в этом доме я оказался не случайно.

Мира стоит на улице с волком. Рядом живые цветы. Она рассматривает клумбу, пока я обуваюсь. Я тихо подкрадываюсь сзади и негромко говорю:

– Интересные цветы, не находишь? Сколько сейчас градусов на улице? Минус пять, семь? А им хоть бы что…

– Может, здесь проходят трубы с отоплением?

– Может быть, но нет! У меня есть план всех коммуникаций.

– Я уверена, они очень зимостойкие.

Я не стал распространяться о странном ощущении тепла рядом с бутонами.

– Уверен, кусты – это отголосок лета. А может, аномальное место, – шепчу я ей на ушко. – Из нас двоих я ничего не знаю об этом месте. Тебе видней.