И отвожу всех к машине.

Неважно, что означает взгляд, брошенный украдкой в мою сторону. Она переживает за меня – мне важно это знать и чувствовать. Делиться несложно, но для меня главное – ее душевное спокойствие. Это все, чего я ей желаю. Ведь я сам до конца не осознаю игры!

Вечер наступает дню на пятки. Прощаясь с Мирой, я еле удержался от поцелуя.

Зато сумел нечаянно отыскать среди витрин магазин Адмунта Риза. За переулком, на следующей улице, на углу красной стены висит коричневая жестяная вывеска «Талисманы & Обереги», а снизу, прямо под ней, на крохотной табличке, каллиграфично выведены серые буквы: «И все, во что вы не верите, но это есть, несмотря ни на что!»

Я потом очень пожалел, что не заглянул в гости к тому, кто меня сам пригласил. Возможно, он смог бы дополнить захватывающие истории старых жильцов иными загадочными моментами, которые пролили бы свет на предназначение таинственного браслета.

Я замечаю седую голову за широкой большой витриной. Белая копна волос шевелится за ней и медленно приближается к стеклу, чтобы помахать мне рукой и пригласить внутрь. Я оброс короткой бородой – она придает мне не очень приветливый, скорее хмурый вид. Я надеюсь, он не расстроился из-за моего поступка: я поднял стекло и уехал. Сделал вид, что никого внутри не заметил. Пусть так думает.

Если даже мистер Риз сейчас костерит меня последними словами, я не в обиде. Я всегда поступаю не так, как хотят или ожидают от меня люди. Да, я чуточку резок, иногда груб, но мне важно общение, я не отказываюсь от общества, но, бывает, видеть никого не хочу. Наверное, поэтому меня разрывает на части между цивилизованным миром и царством природы.

Я бы мог построить судьбу иначе, под дядиным крылом я вырос бы настоящим фермером, но мне всегда нравилось бродить с фотоаппаратом в лесу, заглядывать в микромир под нашими ногами. Внизу – совсем другая планета. Параллельный мир, с которым мы соприкасаемся каждый день, не замечая его. Мы часто не замечаем, что находится рядом, но при этом стремимся покорять космос и другие планеты. Наверное, я бы и там был не против пофотографировать.

Я зажигаю центральную люстру в холле, вывожу журнальный столик из зала поближе к ступеням лестницы. Укладываю браслет на стеклянную поверхность, присаживаюсь на вторую ступень, кладу на колени ноутбук.

Мой взгляд падает на Джека: он только что вернулся с прогулки. На улице давно стемнело. Волк укладывается на ковре, кладет голову на передние лапы, словно говоря про себя: «От меня ускользнула добыча, и теперь я буду еще сутки очень зол».

Я понимаю, он расстроен, и его взгляд наполняет меня воспоминаниями обо мне и брате. Я уверен, мне это поможет написать ему большое откровенное письмо.

Меня очень огорчает равнодушие брата. Прошло полгода, а он не изъявил желания даже просто поговорить – о здоровье и других мелочах, которые связывали нас раньше. Я долго собираюсь с мыслями и вдруг начинаю вспоминать тот вечер в их доме, в Торонто.

Доминик может прожить целую жизнь за своим рабочим столом. Он программист, ему тридцать три года, он ниже меня на голову, достаточно крепко сложен, и это несмотря на просиживание задницы за компьютером. Правильное лицо, выпирающие скулы, ярко-голубые глаза. Он красив и умен. Мне каким-то чудом удалось привить ему любовь к спорту, но, кажется, я продлил годы его профессии, а не ему.

Он раньше меня вырвался в свободную жизнь из дядиного дома. Я в это время все еще продолжал искать свое место и никак не мог найти его на всем земном шаре.

После встречи с Элизой Доминик переехал в Торонто. Все произошло стремительно, успевай только завидовать. Не пойму только одного: почему они так медлили со свадьбой?!

Мне неведома причина неприязни Элизы Шетти к моей скромной персоне.

Ну, подумаешь: подкалываю, шучу, но ведь все мягко, по-доброму. Хотя и я ее общество не переношу на дух. Она сразу показалась мне лживой и лицемерной. Что-то в ней было не так; несмотря на приятную внешность, ее глаза источали алчность, злобу и равнодушие ко всему, кроме своего дохода.

Она быстро взяла брата в свои руки – разукрашенные татуировкой в виде лотоса, символа ее родной индийской культуры. Элиза не канадка; ее корни уходят на территорию Южной Азии, уже там ее предки обрели светлый тон кожи и присущий белым людям нрав, а потом дед перебрался в Америку и разбогател.

Мой брат чрезмерно отзывчивый, чуткий – настоящий джентльмен. Этого у семейки Эсмов не отобрать. Поэтому – как бы помягче сформулировать – он прогибался под нее.

Происходит всякое: бывают плохие дни, а бывают неадекватные люди. Элиза относится к числу безжалостных истеричек, так что я сочувствую брату. Уж и не знаю, что там она ему обо мне плетет, знаю только, что это небылицы – дикие, странные, рвущие нашу кровную связь. Жаль, что Доминик по-прежнему не имеет своего мнения, как щенок, заглядывает в рот большой суке в ожидании снисходительного взгляда и прощения за ошибки, которые он может случайно сделать в будущем.

Первая стычка произошла ровно два года назад, когда Доминик и Элиза еще не были женаты, но уже жили вместе. Брат пригласил меня в гости – очень опрометчиво с его стороны, скажу я вам.

У нее неплохо получается бросать возле бассейна между делом шуточки о моем «заоблачно» древнем возрасте, без конца сватать мне своих подружек-уродин и напиваться при гостях в хлам. Потом прыгать в бассейн без кофточки и лифчика. И все это происходит наедине со мной. Неуважительно к брату.

– Что здесь происходит? – ругается Доминик, вылавливая барахтающуюся русалку из ее родной стихии.

Дальше становится интересней.

Ее требования становятся все неприличнее. Доминик злится еще сильней и в запале переходит на личности: он больше не желает видеть меня у них дома.

Я поступил неэтично по отношению к нему, а особенно к ней. Я должен был не смеяться, а просто выйти вон.

Вот тогда я действительно надолго ушел из его жизни.

Потом он как-то скинул мне на электронную почту сообщение о свадьбе, будь она трижды неладна, но я не хотел с ними общаться. И не надо было этого делать. Ничего хорошего опять не вышло: произошел скандал – громкий, изматывающий, с его уже законной женой.

– Ты оскорблял меня, – до моего слуха доносятся горькие слова. Элиза застает меня врасплох в гордом одиночестве на заднем дворике их дома. – Поэтому мне пришлось выставить тебя в таком свете перед братом.

– Что-то не припоминаю никаких оскорблений, Элиза, а вот твоя выходка до сих пор мне является в кошмарах.

В ее карих глазах появляется злость.

Элиза, перекрашенная блондинка с прической а-ля Мэрилин Монро, в белом пышном платье невесты, со смуглой кожей, ужасная от гнева, стоит напротив и испепеляет меня взглядом.

– Не припоминаю, в чем же моя вина перед тобой.

– Зачем явился к нам на свадьбу? Ты же знаешь, ты мне не нравишься…

– Я приехал поддержать в трудную минуту брата, не тебя. Поэтому, будь добра, потерпи. Поверь мне на слово, я сам не в восторге от нашей встречи.

Прошу только, прояви благоразумие и до утра оставь спиртные напитки своим гостям, иначе они рискуют наблюдать то же, что ты устроила тогда в бассейне.

– Что? Да как ты смеешь, лжец… – она замахивается, но я резко останавливаю удар. – Тебе это будет дорого стоить, хам…

И тут злодейка-судьба опять берет меня в оборот. На открытой веранде внезапно появляется Доминик. Он прекрасно выглядит в темном смокинге с атласными лацканами на пиджаке, с небрежно расстегнутой пуговицей на сорочке и с модной прической. Он снимает черную бабочку и обращается к нам. Нет, только ко мне:

– Позволь, я задам тебе всего один вопрос, Майкл. Как это понимать? Я думал, вы помиритесь и больше не будете выяснять отношения.

– Она хотела меня ударить, – оправдываться я не люблю, но он застал нас врасплох.

– Это неправда, Доми! – Элиза кричит так громко, будто ее уличили в измене.