– Я собираюсь сгонять к Майку.

В темных глазах зарождалось яркое обжигающее пламя, но вдруг его словно залили водой. Глаза блестели, искрились от влаги, будто он расстроил ее до глубины души. Наступила ожидаемая тишина, в которой было слышно только дыхание обоих.

– Я знаю, что тебе это не нравится, Элиза. Но по-другому я не могу, мне необходимо с ним поговорить.

– Ехать бог знает куда, чтобы только поговорить! Ты в какое время родился, Доми! – тут же завелась она. – Человечество, люди давно для этих целей используют телефон! Я тебя не отпущу…

– Я должен, как ты не можешь понять! Он не твой брат, а мой еще пока, и я имею полное право на это! Я не бросаю тебя, а лишь покидаю на неделю.

– Неделю? – ее глаза выкатились.

– Перестань, не порть мне настроение.

– Ты оставляешь меня беременную, одну?!

– Прекрати. Срок небольшой, справишься, дорогая, – он звонко поцеловал ее в губы и увлек под одеяло, как волна, которая обрушивается на берег, подхватывает и увлекает в бездну свою добычу.

На работе его дожидался вечно румяный Эвен. Он внимательно, быть может, чересчур внимательно рассматривал Доминика. Тот, с зажатым в руке листом, в полурасстегнутой белой рубашке, выглядел дико и чудаковато. Обычно Доминик не позволял себе вольностей, он никогда не расстегивал пуговицы, даже на горле, а тут – почти до груди. Вместо аккуратной прически – взъерошенные темные волосы. Он выглядел так, будто переболел желтухой, а все из-за дум: совесть так и разъедала Доминика изнутри. Он откинулся в кресле и смотрел в большое окно, на голубое чистое небо без единого облачка.

– Выкладывай, что шеф сказал?

– Иди к черту или работай, – ответил Доминик задумчиво, сосредоточенно перечитывая, что именно он написал для шефа. – Вроде все верно, но кому-то на грани развода захотелось испортить мне жизнь.

– Зачем тебе привлекать к себе внимание? Сиди и делай свои дела, друг.

– Нет, я уеду, и меня никто не остановит. У меня сердце кровью обливается от бездействия. Я должен, но никто не хочет меня понять.

– Не знаю даже, как помочь тебе, Доми. Потерпи, и тогда все само собой разрешится…

В конце рабочего дня он забежал в цветочную лавку. Начался ливень, и он с полчаса простоял с букетом ярко-красных роз под навесом кафешки. Он торопился попасть на стоянку, к «опелю», это в двух кварталах отсюда. Его так достал сегодняшний день, что он не выдержал и пошел в магазин пешком. Все время в машине, в офисе, и редко на улице, редкими стали и прогулки с дорогой Элизой. А так он хоть наполнил легкие кислородом, проветрил мозг и размял задеревенелые мышцы.

В семь «опель» стоял под воротами двухэтажного коттеджа с бассейном на улице, с видом на прекрасные воды Онтарио, с открытой верандой. Обласканная лужайка росла и зеленела с каждым новым днем. Доминик еще до отпуска собирался на выходных благоустроить сад, подстричь газон, убрать пестрые ароматные цветы в кадках, занести их в гараж на время проливных дождей и холодов. Если только решится остаться здесь теперь.

Звонок – быть может, не самый лучший вариант после долгой разлуки, но самый надежный и доступный, Элиза верно говорит.

«Может, Элиза права, и стоит просто поговорить по телефону, чтобы не стеснять его своим присутствием? Сказать, что все в прошлом, и я больше не злюсь. Нет, злюсь, только на себя, Майки!» – он думал сосредоточенно, представляя выражение лица Майкла, когда тот услышит голос родного брата.

Он отворил дверь, и еще с порога в нос ударил запах жаркого, пряностей и ароматной зелени. В коридоре, где росла вечнозеленая пальма – метровый ствол, увенчанный пучком крупных перистых листьев, – он остановился, прислушиваясь к шипящему в сковородке маслу и голосу.

Элиза обожала огромные растения и цветы, но ухаживал за ними Доминик. Ему нравилось наполнять дом уютом и вечно меняющейся жизнью. Без растений дом быстро бы захирел, как и он сам. Он шел на возбужденные восклицания Элизы, которые звучали с кухни. Она с кем-то разговаривала.

Доминик замедлил шаг, прислушался к разговору. Жена говорила раскованно, она была возбуждена и взволнована:

– Что я должна ему рассказать?! Нет, ты что! Тогда все будет кончено. Пусть остается все как есть, мам.

Доминик сжал охапку роз и спрятал букет за спиной.

– Он хороший, правда, – она произнесла это так мило, что Доминик широко улыбнулся. Он понял, что разговор о нем. – Я не знаю, мамочка, я запуталась, – она со стоном выдохнула. – Время не вернешь, мне пришлось сделать этот выбор. Теперь я не жалею, но… все равно так больно…

Доминик собрался было постучать, но его мышцы будто сковали. Он, сам того не желая, продолжил слушать голос Элизы.

– Так больно осознавать, когда ты любишь другого. Доминик ведь верит, что я терпеть не могу Майка, а у меня просто сердце разрывалось от боли, что он не со мной. Мам, я до сих пор его люблю и пытаюсь жить с этими мыслями, а смотреть по-прежнему с любовью в глаза его брату. Доминик милый, добрый, красивый по-своему, и, кажется, у меня получится его полюбить. Ты мне веришь? Спасибо, мамочка, ага, до скорого, и я тебя люблю. Пока!

Элиза положила трубку на каменную столешницу и подошла к плите.

На сковороде в шипящем масле жарились стейки. Она быстро перевернула их и натолкнулась глазами на него – остолбеневшего, негодующего, обманутого.

– Ты только вошел? – холодно спросила она, хотя ее и передернуло от испуга. – Я думала, ты задержишься на работе. Помнишь, ты что-то с утра говорил…

– Что за игру ты со мной вела пять долгих лет? Для чего ты мне врала, зачем привязала к себе? – он сжал крепко кулаки от злости и швырнул розы к ее ногам.

– Ты все слышал? – голос Элизы дрогнул, она едва сдерживала слезы. – Доми.

– Значит, и про беременность ты мне лгала! Одна ложь, а я, как дурак, слепо верил тебе…

– Доми…

– Не называй меня так никогда. Слышишь! – у него сердито сверкали глаза. – Только Майкл имеет право на это, только близкие, – он оборвал себя.

Его сейчас резали острые ножи горькой правды. – Я доверял тебе, защищал, из-за тебя я поругался с Майком. Мог бы и догадаться о твоем отношении к нему, ведь все, что происходило между вами, нелогично, не имело смысла и причин.

Он опустил разочарованное лицо в пол.

– Я изменюсь, Доминик, я сумею – ради тебя. Ради нашего будущего малыша…

– О чем ты говоришь! Ты столько лет водила меня за нос! Все, что я делал для тебя, оказалось бессмысленным.

– Я постараюсь. Я недавно поняла, насколько люблю, насколько сильно все эти годы я любила только тебя, Доминик. Верь мне, прошу тебя, – Элиза снова догнала его в коридоре, мерцающем сотнями крохотных звезд на фоне падающих лучей закатного солнца.

Он не стал долго размышлять: вильнул направо, прошел через зал, поднялся по стеклянной лестнице в спальни и принялся быстро упаковывать вещи в коричневую сумку и иссиня-черный чемодан на колесах.

– Куда ты поедешь: к дяде, к Майку?

– Хочешь со мной? – съязвил он, не замечая ее бешеного взгляда, будто он бросает ее на произвол судьбы, бесчестно оставляет, когда решается судьба его неродившегося ребенка.

– Я не прощу себя, если позволю тебе уйти из моей жизни навсегда, – заплакала она.

– Представь, я уже из нее ухожу, – он затолкал рубашку, застегнул молнию чемодана и зашагал к двери.

– Нет, Доминик, не уходи, – рыдала жена за спиной. – Я не смогу без тебя, я люблю тебя…

Не оборачиваясь, он вышел на улицу, толкнув ногой дверь, забросил чемодан и сумку в багажник «опеля».

– Прошу, прости, – догнала Элиза своего мужа, когда тот садился за руль.

– Ты лгала мне, изворачивалась, строила отношения так, как удобно тебе и только тебе! Это безнадежно, Элиза.

– Не уходи, – прошептала горько она, беспомощно опуская голову.

– Мне ничего от тебя не нужно. Прощай!

Он увидел в карих глазах только равнодушие, но ни капли любви и раскаяния. Ей было жаль только себя. Она вдруг затихла, перестала всхлипывать. В глазах даже разгорелись искорки презрения – адово пламя. Сейчас, видимо, к ней стало приходить понимание, как она сглупила. Не вовремя произнесенные слова стали естественным катализатором расставания.