Глава VII

Однажды, это было в марте, Кудрин приехал в сад, чтобы протопить дачу, привезти на санках из незамерзающего родника воды для чая и покататься на лыжах. Весна еще только-только начала обозначаться: ближе к полудню набирало силу солнце и сосульки, появившиеся с южной стороны дома, тихо плавились и с треском падали, а к вечеру снова холодало, отчаянно хрустел снег под ногами, но все равно пахло весной.

Кудрин вышел из дома, где он растапливал печку, чтобы высыпать золу в бочку и тут его окликнул сторож:

— Роман Андреич! Привет! Покалякай со мной минутку. — В неизменной кроличьей шапке, на широких лесных лыжах, он остановился возле калитки и закурил.

Кудрин знал, что сторож захотел, как всегда, поделиться с ним какими-то новостями. Высыпав золу, неповоротливо подошел, крепко пожал руку.

— Как жив-здоров, Петр Иваныч?

— Ничего, ноги еще носят. А ты, Роман Андреич, ничего не заметил?

— Где?

— В доме?

— Нет. Как было, так все на своих местах и осталось.

— А наверху?

— Наверху не был. Там холодно. Надо посмотреть. А что? В чем дело? — поинтересовался Кудрин.

Сторож сплюнул табачинки, попавшиеся на язык, потом затянулся с наслаждением, неторопливо, словно не курил давным-давно, выпустил, рассеивая, струю дыма и, показывая на соседнюю дачу, сказал:

— Вчера двое, мужчина и женщина, брали у них лестницу.

— Ну и что?

— А то! К вашему крыльцу ставили и наверх по ней к вам, — выделив последнее слово, пояснял сторож. — Я их увидал, да поздно. Когда они уже слезали. Я на том порядке был. Пока подошел — их и след простыл. Но они меня заметили. С испугу лестницу прямо на дороге бросили.

— А я иду, — начал делиться Кудрин своим впечатлением, — гляжу: лестница. Кто ее, думаю, на дорогу бросил. Может, опять кто по дачам шастал? Открыл дверь. Все как положено. Внизу у меня, в комнате, на кухне, в сенях — как неделю назад: ничего не тронуто. Даже полбутылки водки.

— Им не до водки! — сторож усмехнулся. — А что поделаешь? Природа — она такая. Свое возьмет. Скажу больше: они каждую среду приезжают. Ну я и подумал: может, сын твой с какой-то девахой? А, может, и дочь? Она у тебя девка ой видная! Точно не знаю, кто. Издали видел, а вблизи не пришлось. И все же, по-моему, кто-то из твоих. А ты попробуй, нагрянь в среду. Сам. С утра. Наверняка выследишь.

— Долго не просидишь. Выслеживать-то. Топить надо.

— Эка задача: топить! Дров у тебя вон сколько! Протопишь. Не впервой, — уговаривал сторож. — Могу и я. Но мне-то оно пошто? Они не воруют.

— Придется самому, — согласился Кудрин. И направился в дом, чтобы внимательно все осмотреть и выяснить, что же внизу пропало. И тут мысли его заработали. «Среда. Андрей в школе. А Люба? У нее в среду творческий день. Ага», — обнаружив пропажу, обрадовался Кудрин. Взяли электрокамин и два одеяла. Он быстро поднялся в мансарду — электрокамин и оба одеяла были там. Топить надо накануне. Иначе, выслеживая, дуба дашь сам. Топить будем вечером. Неужели Люба? Андрей, хотя и лось вымахал немалый, но до этого не додумается. Это, наверняка, Люба. Вот тебе и видная. Вот и артистка. Ее замуж надо выдавать. И как можно скорее. И шума большого не поднимать. Даже сторожу не говорить ничего, если она. И жене, чтоб не расстраивать. А может, ей сказать? И вообще. Как все это неприятно! Сидеть выслеживать? Сына или дочь. Не все ли равно кого? Мерзко. А что делать? Ведь и оставлять все, как идет у них по средам, тоже нельзя? К чему это приведет? Чем кончится? И кончится ли? Что-то предпринимать надо. Потребовать, чтоб женились, чтоб все оформили по-настоящему. По закону. Зарегистрировались. А что, если кого-то попросить их выследить? Это совсем плохо. Буду сам.

А как с работой? Конец месяца. Конец квартала. Отпрашиваться у Никанорова придется. Как ни крутись, а объяснять ему причину надо. Иначе не поймет. Неужели не отпустит?

Выслушав причину столь необычной просьбы Кудрина — «отпустить с утра в среду чуть ли не на целый день», — Никаноров посерьезнел дальше некуда. «Ну, начинается, — подумал Кудрин. — Рассуждения пойдут. Потом отказ».

— Конечно, как отца понять вас можно. Наверное, и я бы так поступил, случись такое. Но, с другой стороны, последняя декада месяца. Квартала. За двадцать второе кольцо на вас жалуются. Пружину клапана просят увеличить. Смотрите, сколько вопросов. Оперативка в одиннадцать. Попробуйте их утрясти. Далее. Самому заниматься слежкой, возможно, за родными детьми, по-моему, нетактично. А почему не поговорить с каждым из них? Разве проблема?

Никаноров посмотрел на начальника цеха, пока еще не приняв решения: отпускать его или не отпускать. Ну и ситуация у Кудрина. Не приведи бог, попасть в такую. Действительно, как же быть?

— Может, сторожа попросить? — неуверенно подсказал Никаноров, искренне сочувствуя Кудрину, стараясь помочь ему в поисках правильного решения.

— Я ему предлагал — отказался. Дескать, зачем мне за твоими детьми следить. Своих забот хватает. И он прав, — констатировал Кудрин.

— В таком случае, — соглашаясь с услышанным, Никаноров посоветовал, — нечего понапрасну голову ломать. Все-таки надо поговорить с каждым — и тогда что-то прояснится. А отпустить, извините, Роман Андреевич, сегодня не могу: слишком много прорех в цехе.

— А если бы на вас такое свалилось? — возмутился Кудрин. И про себя подумал: «Как жаль, что нет „папы“. И не было бы никакой перепалки. А с этим службистом кашу не сваришь. Ничего, когда-нибудь мы тебе это припомним». И вслух добавил: — Интересно, как бы вы себя повели?

— Я так бы и поступил: вначале поговорил с обоими. И с Вадимом, и с Борисом. И не сердитесь, Роман Андреевич. На производстве проблемы у нас не менее важные.

— Ладно, не будем об этом. Я прошу вас, Тимофей Александрович, о другом: никому не говорите о нашем с вами разговоре. — Кудрин пошел к двери.

С чувством горькой обиды вышел Кудрин из кабинета, мысленно еще ругаясь с Никаноровым, которого до сих пор считал более человечным. «Ученый сухарь! Кандидат наук. Ему что! У него оба парня. Им ничего не грозит. А старший, все знают, чемпион по боксу. Хорошо, когда парни. А тут, с бабами, и думай не знай что. Вот если дедом буду?! Стыд! Позор! Нет, надо что-то придумать».

В цех Кудрин вернулся злой и сердитый. И начал давать разгон хозмастеру, который первым попался ему под горячую руку.

— Почему отходы проволоки не увезли? В термическом отделении вентиляция не работает! Газировки нет! Вы чем занимаетесь в цехе? Что вы ходите друг за другом, как тени! Чтоб через час все было устранено!

Отхлестав завхоза, Кудрин тут же пригласил к себе начальника второго участка, где занимались изготовлением колец и пружины клапана, подробно разобрался по каждой позиции деталей и потребовал, чтоб не подводили.

— Глаз не спускай! Сам гляди в оба. И чтоб до моего возвращения дефицит по этим позициям снять. Усек?

— Усек. — ответил начальник участка и поинтересовался: — А вы надолго отлучаться собираетесь?

— В обед. Часа на полтора-два. В больницу. К жене съезжу. Давай, действуй.

Выпроводив начальника участка на линию, Кудрин передал рапорты в ПРБ и только после этого позвонил домой, думая, только бы не ушла дочь.

— Люба, ты еще не ушла?

— Если бы ушла, с кем бы ты говорил? — и засмеялась громко и неподдельно.

— Это хорошо, что ты дома. А то к нам сейчас должен прийти водопроводчик. Краны на кухне заменить. Дождись его. А там и Андрей вернется.

— Вечно ты, папа, не вовремя. Мне и без того очень некогда. Я должна ехать на репетицию. Завтра прием спектакля.

— Но у тебя же творческий день.

— Поэтому я и должна сегодня поработать творчески. Конечно, над ролью. Ведь завтра, понимаешь ты или нет, завтра прием спектакля. Может, судьба моя решаться будет.

— Но ведь и ты нам не чужая. Неужели нельзя час-другой посидеть дома? — не уступал Кудрин.

— Хорошо! Я до обеда побуду. А там — и не уговаривай. — И она первой положила трубку.

«Вот и прекрасно, — подумал отец про себя. — У нас к этому времени оперативка закончится».

Все время до обеда Кудрин находился в цехе, бегал по участкам, ругал мастеров за дефицит, тыча им в нос рапортичку и всеми силами старался облегчить положение дел. Но когда подошла пора обедать, в столовую не пошел: он сел в свою, уже порядком потрепанную, личную машину и выехал с завода.

«Вместо обеда, — успокаивал он себя, — выпью стакан кофе или сока. В кафе, что на развилке. До него мне добираться минут двадцать. Да там, до садов, минут семь».

Оставив машину на четвертой линии садового массива, Кудрин вынул бунт нового шланга, купленного недавно про запас, и пошагал к своей даче.

Дул резкий порывистый ветер. Со снегом он хлестал в лицо и пробирал до костей. «Вроде недавно было совсем тепло, и вдруг опять — как завернуло. Ладно горячего кофе выпил. Иначе совсем продрог бы. А что делать, если они там? Ума не приложу. А зачем, собственно, понапрасну ломать голову? Может, там и нет никого? А если есть?»

Издали рассматривая свой дом, Кудрин никакой лестницы не заметил — и немного успокоился. Вот, дескать, что значит, не пороть горячку. А то терзал себя, изводился. Но когда подошел к дому с тыльной стороны, с огорода — остолбенел: к крыльцу была приставлена соседская лестница. Он рванулся к двери, суетно защелкал ключами и едва успел открыть дверь в прихожую, как услышал осторожные, шаркающие шаги по крыше. По лестнице первым спускался здоровый парень, одетый в спортивную форму, а за ним — в своей укороченной дубленке — Люба.

— Порядочные люди входят и выходят через двери, — начал Кудрин, выждав, когда они спустятся на утоптанный возле основания лестницы снег. — У тебя что, ключа нет, Люба?

— Я его потеряла. Да и в ключе разве дело?

— Не думал, что творческие дни предназначены для мансарды.

— А что я? Маленькая? Не имею права? — Люба шарфом плотно прикрыла подбородок от пронизывающего ветра.