«Ильич, не знаю почему, но встретил меня после работы в студенческом отряде очень приветливо. Ка ...

«Ильич, не знаю почему, но встретил меня после работы в студенческом отряде очень приветливо. Как-то обходительно, бережливо. Ты, говорит, наверное, устал. Давай съездим ко мне на дачу. Все это, конечно, заманчиво. Но я решил сначала позвонить Любе. Как хочется с ней встретиться. Услышать, увидеть ее. Я соскучился по ней — просто жуть! Думал не выдержу. Сбегу со стройки. Люба мне снилась ночами. Письма, ее письма перечитывал и целовал по многу раз. Жаль, мало их было. Да и короткие почему-то. Звоню, а у самого сердце, как в конце третьего раунда: бьется, того и гляди выскочит из грудной клетки. Гудки прекратились. Значит, дома есть кто-то. Но кто? Голос не Любы. Я его отличу от любого. Видимо, мать взяла трубку. Люба еще не вернулась с гастролей. Да, я знал — театр на гастролях, но думал, надеялся, а вдруг они уже закончились? Оказывается, нет. Очень жаль. Придется побыть несколько дней дома, а уж потом, как и договорились, — на дачу к Ильичу.

Дома все нормально. Как хорошо, что все в сборе. Я целый вечер рассказывал, как мы работали. Коровник построили. Тоже вклад в Продовольственную программу. Вадим загорел. Отец, по-моему, похудел. Уютно, как-то располагающе было в доме, как в лучшие времена.

Приходил Олег Фанфаронов. Приносил свои записи. Они у него классные. Мы послушали их, попрыгали малость, потом стали пить чай. Я уговорил Олега, и он оставил мне кассеты — перепишу. И тут Олег завел разговор про отца. Дескать, на заводе все говорят об одном — как на парткоме хотели прижать директора, а он взял и ушел с заседания. Мы с Вадимом разинули рты, а Олег удивился, что мы ничего не знали. «А вы спросите. Пусть сам расскажет, как было, — посоветовал Олег. — А то его с работы снимут, а вы не в курсе. Ведь не чужие“».