— Надо совесть иметь, товарищ!

— А что, у меня ее, по-вашему, нет?

— Я очень сомневаюсь. И готов доказать это.

Да, правильно, Боря, я вызвал его на дуэль.

— Только, — говорю, — не здесь, а где-нибудь в другом месте, чтоб не делать неприятностей другим. А вам я их гарантирую.

Народный посмотрел на меня, так это сверху вниз и небрежно кинул:

— Оставьте ваши угрозы. Я вышел из этого возраста. Вам не понять душу артиста.

— Душу актера, может, и не пойму. Но я привык понимать человека. Его душу.

Он взвился и сказал, что готов поговорить со мной, хоть сейчас, а лучше завтра. После обеда, когда все будут спать. В послеобеденный отдых. На золотой тропе.

Я решил тогда не обедать, а перекусить потом, после встречи, если она состоится. Оделся легко, по-спортивному. Да и покупаться успел перед этим. Чувствовал себя прекрасно. Хотя в душе сожалел уже, что всю эту канитель затеял. Понимал, что народный нахально себя вел от спиртного: перебрал. И вообще перехватил всем своим поведением. Может, он извинится, подумал я. И даже успокоился: если извинится — мы разойдемся, как ни в чем не бывало. Иду, рассуждаю так — и что же вижу?! Идет так уверенно, даже нагловато, навстречу мне этот самый народный. Но идет не один: с ним, тоже на голову выше меня, еще два каких-то товарища. Ну что ж, думаю, посмотрим, какой разговор пойдет. По какому руслу.

Мы встретились над Алеандрой. Знаменитое в то время место. Там, говорят, любил отдыхать Леонид Ильич Брежнев. Над Алеандрой, несколько выше, возле беседки с колоннами, мы и встретились. Но они потащили меня куда-то еще, к пещере. Идут рядом со мной, жарко, возбужденно дышат. И не знают, с чего начать. Как за меня взяться. А кулаки у них зачесались. Но и совесть, видно, проснулась. Ведь если начинать бить, то надо хотя бы предлог для этого иметь. Такого предлога у них не было. И когда беседка и таинственно-недоступная Алеандра скрылись из виду, а за кронами деревьев стало просматриваться море вплоть до горизонта, я сказал:

— Вы, сударь, вчера вели себя недостойно. Не как мужчина. Мне кажется, я могу вас простить, если вы извинитесь.

— Я? Извиняться? Ишь чего захотел! — вскипел народный. — Да ты кто такой?!

— Не диктуй нам, парень! — вмешался второй. — Иначе бледный вид будешь иметь.

Я посмотрел на него и опять народному говорю:

— Повторяю еще раз: могу простить, если вы извинитесь.

— Да мы тебя! — Он взял меня за ворот спортивного костюма и стал душить. Другой он замахнулся, чтобы ударить. Я, конечно, опередил его. Левой, снизу, по корпусу. И на всякий случай, слегка добавил правой. Народный, оказывается, обедал. И его вырвало. Посмотрел я на второго и говорю: «Вы ему помогать будете или со мной отношения выяснять?» — «Я ему помогу!» — с радостью выкрикнул он, вынул платок и нагнулся к артисту.

Так что, Боренька, не надо грозить ему правой. Считай, он уже его получил. Может, и не такой сильный, как у тебя, но получил.

— Это что, Чубатый был?

— Он самый.

— Мерзавец.

— Может, и не мерзавец, а непорядочный — факт. Мне потом друг, который пригласил нас на вечеринку, рассказывал, что Чубатый, хватив изрядно, поспорил с ним. Дескать, голову на отсечение, а деваху у этого парня, то есть у меня, из-под носа уведу. Не увел. Теперь открою тайну: та самая деваха, которая показалась мне тогда с небольшим ветерком, стала моей женой.