Выслушав, как все было, Никаноров бросил ручку, которой почему-то записывал имена детей: Борис плюс Люба. Борис плюс Люба, быстро поднялся из-за стола и подошел к Кудрину вплотную.

— Ну, и что в этом крамольного? Пусть встречаются! Они взрослые!

— Вы что, Тимофей Александрович, не понимаете? После таких встреч у них дети могут появиться. Дедушками станем. Хорошо, если законными. А когда незаконными — как-то не того.

— Что вы говорите?! — Никаноров вспомнил, что в последнее время, когда они виделись в редкие минуты дома с Борисом, он и в самом деле уловил какую-то одухотворенность во всем его облике. Парень словно парил где-то в небесах. Наверное, подумал тогда, от успехов в боксе. А тут вон, оказывается, что. А я не сообразил, что не в боксе вся жизнь. И вслух торопливо спросил: — Как же быть, Роман Андреевич?

— Не знаю.

— Вы кому-то говорили про это?

— Никому. Даже жена не знает.

— Что делать? Это очень серьезно.

— Дальше некуда. Мне кажется, надо, чтоб все, как у людей. Честь по чести. По закону.

— Тем не менее, особой горячки, думаю, проявлять не следует. Пусть все укрепится, утрясется, а я поговорю с Борисом.

— Может быть поздно.

— Неужели так далеко зашло? — Никаноров даже испугался: вдруг через несколько месяцев он действительно станет дедом?

— Да, Тимофей Александрович, зашло. Но вам-то опасности большой нет. А вот в семье Кудриных пополнение может быть.

— Что вы говорите?

— Что слышите. — Кудрин опять вспомнил длинноволосого асрежа. Видно, придется девке еще аборт делать. А чем это закончится? Вдруг рожать не будет? И с ужасом подумал: только бы ничего не просочилось. Только бы никто не накапал про асрежа Никаноровым.

— И тем не менее, Роман Андреевич, ничего путного предложить не могу. Я должен поговорить с сыном. А уж потом могу дать конкретный ответ. Пока я не готов. Не готов, понимаете? — И, пеняя на самого себя, подумал: ничего не знаю о родном сыне. А ведь это такое большое событие — любовь. Потом, наверное, свадьба, дети! Внучата появятся. Ну и пусть. Вырастим». — И вслух сказал: — Договорились, Роман Андреевич?

— Договорились, — согласился Кудрин и вышел из кабинета, мысленно ругая Никанорова за то, что он не осудил действия сына. «Ишь какой, не готов». «Горячку пороть не следует». «Ничего путного предложить не могу». Была бы у тебя дочь — тогда, наверное, по-другому бы вел себя. Сухарь.

С сыном Никаноров завел разговор, когда Борис пришел с тренировки.

— Боря, Люба Кудрина тебе нравится?

— Да, папа, очень! — не раздумывая отвечал сын.

— У тебя с ней серьезно?

— Серьезнее не бывает.

— Тогда в чем дело?

— В ней.

— Она не отвечает взаимностью?

— Этого не скажу. Мы живем с ней. — Борис покраснел. Но тут же взял себя в руки и продолжил: — Она меня любит, но говорит, что брак ей противопоказан. Дети фактуру испортят.

— Что за фактура?

— Ну, это фигура и все, что при ней.

— Может, поговорить с родителями Любы?

— Не надо! — воскликнул Борис, — вы все испортите. С Романом Андреевичем, говорят, у вас и так отношения неблизкие. Якобы, железки какие-то не поделили. Доказывайте друг другу, кто прав, кто виноват. А в нашу жизнь не вмешивайтесь. Я не маленький. Сам разберусь, как мне жить. И с кем.

— Боря, как ты говоришь со мной?

— Извини, папа, не знаю, как вырвалось. Извини.

Никаноров понял состояние сына и пояснил:

— Кстати, Роман Андреевич приходил ко мне, рассказывал и про мансарду. И настаивал, чтоб все у вас было, как у людей. По закону.

— Папа, разве я против? Я согласен. Хоть завтра. Пусть Роман Андреевич поговорит с Любой, а не с тобой. Вот и все.

На том, вспоминал Никаноров, вынимая спиртное из холодильника и расставляя его на столе, разговор с Борисом и закончился. Оказывается, уже тогда все было ясно. Странно другое: сам Кудрин после того совещания по новой технике тоже не подошел ко мне ни разу и вообще разговор на тему женитьбы больше не возобновлял. Зато после беседы с Вадимом, Никаноров выяснил, что в их семье Люба нравится всем. И получалось, что счастье Бориса — в ее согласии выйти за него замуж. Может, мне самому поговорить с ней? Нет, это не то. С ней говорить не надо. А вот отца ее пригласить к себе, чтоб выяснить, какова обстановка на их стороне, следует. И не откладывая.

Кудрин вошел, поздоровался и тут же сел в кресло, что напротив Никанорова, за маленьким столиком и трудно было понять: рад он приглашению или безразличен.

— Роман Андреевич, хочу вернуться к прошлой нашей беседе. Борис в ЗАГС готов. В любое время. Хоть завтра, хоть сегодня. Мы рады его решению. Поддерживаем. Почему же Люба не хочет? — Никаноров откинулся назад, сложил руки на груди и поинтересовался: — Вы говорили с ней?

— Говорил, а что толку? Ничего хорошего, Тимофей Александрович, сказать не могу. Нечем обрадовать. Люба категорически против. Но не против Бориса, а против замужества. — Кудрин говорил тихо, размеренно, как человек кем-то глубоко обиженный.

— А что она за аргументы приводит?

— Какие там аргументы! — сердился Кудрин — Смешно сказать: замужество ей противопоказано. Дескать, муж потребует детей. Их рожать надо. А роды ей фактуру, видите ли, испортят. Мне, говорит, надо утвердиться еще на сцене. А уж потом думать о ЗАГСе. Чтоб пеленать детей — с этих пор? В мою программу это не входит. Еще чего не хватало. И давайте прекратим об этом! Я давно уже совершеннолетняя. Вот так меня родная дочь. А я, дурак, если честно, о внуке мечтал.

— Ах вон оно что!? — удивился Никаноров. — Тогда другое дело. Роман Андреевич, а может, ей не рожать?

— Никаких советов на сей счет она не принимает. Стоит твердо. Даже удивляюсь, что у дочери такой железный, прямо-таки мужской характер. Не свернешь. Да и взрослые они — пусть разбираются сами.

— Может, вы и правы: они в самом деле взрослые. Пусть разбираются сами. — Никаноров поднялся и прошел за стол, где на пульте замигали светлые огоньки, тоже своего рода сигналы о бедствии.

На том они тогда и расстались, считая виновником не состоявшегося родства один другого. Между ними словно пробежала черная кошка. Они закрылись друг перед другом и больше уже никогда попытки раскрыться не делали. Если уж тайна, которая по логике событий должна была сделать их союзниками, не сделала этого, что может их сблизить? Вроде, каждый со своей стороны и боролся за общие интересы, однако как при игре в карты — каждый остался при своих, в душе обвиняя один другого в чем-то недоведенном до конца. Со временем эта стена неприязни между ними увеличивалась. А потом этот случай с контейнером, который с бракованными деталями отправили на автозавод, снятие с должности начальника цеха.

Вспомнив последний свой разговор с Кудриным, Никаноров вдруг понял решение сына, и оно показалось правильным.

А вдруг, вот сейчас, подумал Никаноров, раскроется дверь и войдет Люба. Поздоровается, приветливо и ласково скажет: «Боря, я согласна». Может ли такое быть? А почему бы и нет? Ну и что из этого выйдет, если рассуждать здраво? Борису отступать нельзя. Такое колесо раскрутилось — не остановишь. Да он и не будет его останавливать. Иначе не поймут. Струсил, скажут. Интересно, была у него встреча с Любой или нет? И не узнаешь теперь. А жаль.

Никаноров неторопливо расставил на столе закуску.

А встреча его сына с Любой состоялась. После кошмара на даче Фокина, Борис видеть не мог Любу. Произошло это случайно. Люба вывернулась с улицы Пискунова и догнала его у магазина «Источник», в котором торговали различными напитками.

— Здравствуй, Борис! — радостно поприветствовала она. — Ты — нехороший. Даже не позвонишь, что приехал. Тебе говорил Вадим, что я к вам приходила?

— Говорил.

— Так в чем же дело?

— Дело в том, что у меня пропало всякое желание не только звонить, но и встречаться, ходить с тобой, видеть тебя.

Борис шел и думал, как радостно, мило она поздоровалась — действительно артистка. Он краем глаза смотрел на женщину, ближе которой совсем недавно у него никого не было. А теперь — такое отвращение к этим златокарим глазам, к длинным, словно наклеенным ресницам, к сочным ее губам, к упругим грудям, ко всей этой женщине, подарившей ему столько незабываемых минут. Неужели это возможно? Правильно говорят: «От любви до ненависти — один шаг». Так хочется влепить ей пощечину и, глядя ей в глаза, сказать: «Ты, Люба, мерзость». Если так скажешь, это все — конец. И он опять краем глаза посмотрел в ее сторону и увидел четкий профиль, нежную кожу шеи, большие — и не наклеенные, а свои, ресницы — желание дать пощечину пропало. Что же это со мной? Может, я зря так резко? Может, она и не виновата? И вообще у них ничего не было. «Свежо предание, а верится с трудом».

Взгляды их встретились.

— Ты серьезно? Что с тобой, Боренька? Разговариваешь со мной таким тоном, будто я совершила невесть какое преступление. — Люба попридержала его за сумку. — Объясни, пожалуйста, если можешь, в чем дело?

— Это ты должна мне объяснить.

— Что? Что я должна тебе объяснить?

— Тебе нечего мне объяснять?

— Совершенно.

«Странно, — подумал Борис. — Она ко всему еще скрывает».

Борис шел и некоторое время молчал, не зная, говорить ей о даче или нет? Но потом решил: раз уж встретились, видимо, это судьба, значит, надо говорить обо всем честно, а не ждать от нее самой признания. Не дождешься.

— Что, ты скажи мне, Боря, что я тебе должна объяснить? — «Неужели он узнал от кого-то про ночевку у Чубатого или про ассистента режиссера? — с ужасом подумала она. — Если это так, видимо, конец. Борис мне не простит ни за что. Он не из тех, кто может прощать».

— Зачем ночевала у Чубатого? На даче? — Он остановился и в упор посмотрел ей в глаза. И она не выдержала, дрогнула и отвела взгляд.

— Кто тебе сказал? Это выдумки. Люди с удовольствием смакуют всякие небылицы про артистов. А ты, дурачок, и поверил.