Пожав на прощание Исакову руку, Никаноров отправился в инструментальный цех. Он любил Яктагузова. Раньше, в свою бытность главным инженером, Никаноров всегда его поддерживал и ставил в пример другим за главное: заботу о людях, за практическое воплощение идей научной организации труда в производство, в быт инструментальщиков.

Леонид Борисович Яктагузов — лет сорока мужчина, крепкий, среднего роста, с большими черными глазами, — всегда тщательно следил за собой. В инструментальный он пришел несколько лет назад. И в цехе сразу все закрутилось, завертелось. Никаноров присутствовал на общем собрании цеха, и оно ему понравилось, как и само выступление начальника. Подтянутый, знающий предмет разговора, Яктагузов говорил по существу и увлекательно. «Технического прогресса не может быть без научной организации труда. Не трудно установить новейшее оборудование. Можно завалить им весь цех. Но если мы не займемся организацией труда по-научному, то должного эффекта не будет. А до НОТ в цехе, я посмотрел, далеко. С утра рабочие лишь ходят. Да! Представьте себе, ходят по замкнутому кругу: от станка к мастеру, чтоб задание получить, потом в кладовую за инструментом, далее в термичку, чтоб найти нужные заготовки. Да и заготовок хватает от силы на час. И снова поиски, хождения. И нет у человека душевного настроя. А психология рабочего — основа всего. Поэтому с хождением пора заканчивать. Что для этого требуется? Разорвать замкнутый круг, увеличить число транспортных рабочих. Повысить дисциплину. Следует уяснить и никогда не забывать: как ты заботишься о человеке — так он и работает. Много заботы — еще больше отдача. Это аксиома».

Последнюю фразу Як, так его звали за бодливый характер, любил повторять часто. И тем, кто не придавал ей значения, приходилось нелегко.

Когда в главном пролете появился Никаноров, ему навстречу, на ходу убирая ручку с блокнотом в нагрудный карман халата, поспешил Яктагузов.

— Рады вас видеть, Тимофей Александрович! — Яктагузов крепко пожал директору руку.

— Показывайте, Леонид Борисович, что у вас нового.

Прошли по цеху. Никаноров знакомством остался доволен: во всем здесь чувствовалась твердая рука, порядок, как и должно быть у хорошего хозяина. Люди не шлялись — все были на своих местах. Именно на это обращали внимание делегации с других предприятий города. «Хорошо бы, — подумал Никаноров, — во всех цехах добиться такого. Як знает, что делает. Надо, пожалуй, готовить его себе в заместители».

— Ну что ж, — подвел итог осмотра Никаноров. — За год у вас обновилось семь станков. Закончилась реконструкция термички. Мерительный стал лучше. Все там продумано и аккуратно расставлено, чисто. Заметно выделяются рабочие места. А теперь пойдемте в кабинет, поговорим о неотложных задачах, о перспективах, если успеем. К вам есть претензии у Фанфаронова.

— Они у него никогда не прекращаются.

— Но их не должно быть! — Никаноров назвал несколько позиций матриц, пуансонов, которыми инструментальщики не обеспечили корпус. — Далее, Леонид Борисович, это на перспективу, надо лучшие силы бросить на разработку и внедрение новой технологии по упрочняющей обработке инструмента.

— Для этого у нас нет возможности, — возразил Яктагузов. — Я говорил вам: нужна вакуумная печь.

Выслушав начальника цеха, Никаноров задумался, он вспомнил свой недавний разговор с министром, когда был у него.

— Печь министр обещал. Но время терять нельзя. Готовьте расчеты, документацию, начинайте планировку.

— Мы, конечно, завтра же возьмемся за дело. А не погорим, Тимофей Александрович? Ведь ни коня ни воза.

— Почему «ни коня ни воза»? — возразил Никаноров. — Министр обещаний на ветер не кидает. Теперь все дело в нас. От нашей расторопности зависит многое. Ни пуха вам, ни пера.

— Тимофей Александрович, через несколько минут начнется собрание. — Яктагузов встал. — Пойдемте, чтоб не опаздывать.

— Да, конечно, — согласился Никаноров и тоже встал, направился к двери первым, уже неотступно думая о своем выступлении на предстоящем собрании, сейчас, здесь через несколько минут. «Надо сказать людям истину».

А она была такова.

Когда Никаноров принял завод — половина импортного оборудования простаивала: инструмент вышел из строя.

Выяснив положение, правильно оценил обстановку и создал ударную группу, расширив круг ее специалистов вплоть до рабочих инструментального цеха. И тогда люди поняли, что изготовление своего, отечественного инструмента — дело действительно архиважнейшее. Иначе завод будет поедать самого себя.

«Кому же поручить руководство этой группой? — думал Никаноров. Конечно, лучше всего, если бы Михаилу Николаевичу. Однако главный технолог после стычки с Ястребовым все еще в больнице — инфаркт. И неизвестно, сколько там пробудет. Яктагузов потянул бы, но ему надо заниматься цехом. Придется, видимо, все на Пармутова взвалить. Хотя заместитель главного технолога загружен основательно, но молодой. Выдержит. И справится. Наделим его большими правами. Напутствуя Пармутова, Никаноров сказал:

— Василий Владимирович, в кратчайший срок мы должны иметь картину того, что можем, что в наших силах. Надо, не откладывая ни единого часа, готовить нашу технологию для нашего инструмента. Когда встанет все оборудование — будет поздно. Вы должны упредить это. И дать инструмент заводу. Вы меня поняли?

— Конечно, Тимофей Александрович. Но, честно признаюсь, задача трудная. Особенно по времени. Маловато его.

— Времени, Василий Владимирович, и у меня нет больше. А где его взять? Поэтому выход один: работайте. Работайте в две — три смены. Работайте, сколько выдержите, сколько позволит здоровье. Как в годы войны.

— Но ведь сейчас не война? — возразил Пармутов.

— Сейчас реконструкция. Это тоже война с инертностью, с беспорядками. С равнодушием. Война на трудовом фронте. — Никаноров еще раз посмотрел на слегка улыбающегося Пармутова и понял, надо говорить все: — В жизни каждого человека, Василий Владимирович, когда-то наступает звездный час. Для вас он наступил. И если вы сумеете решить поставленную задачу, то, даю слово, кроме премии, будете первым кандидатом на должность главного технолога. Видите, я открыл свои тайны — значит, доверяю.

— А как же Михаил Николаевич? — удивленный неожиданным поворотом беседы, спросил Пармутов.

— Вы не конкурент ему. Он как человек, специалист, руководитель — хороший. Но ему уже шестьдесят шесть. И здоровье его оставляет желать лучшего. Как выйдет из больницы — на месяц отправится в санаторий. Подкрепится. Однако на этой должности долго не протянет. Поэтому раскрою вам карты: на место главного технолога нацелился Бурапов. Он уже в райком партии удочку закинул. Через Кудрина вышел на Каранатова, чтоб его в случае чего поддержали. Однако насчет его кандидатуры у меня есть серьезные возражения: он слишком долго был оторван от производства. Командовать привык. А тут работать надо. В министерстве мои возражения приняты.

— Тимофей Александрович, я буду работать не за пост, а по-совести.

— На это мы и рассчитывали, — согласился Никаноров. — Но вспомните про солдата… Думаю, и вам не век в замах ходить. Я знаю, человек вы порядочный. Поэтому был откровенен. Мне тоже не безразлично, с кем руководить заводом.

— Спасибо за доверие. Постараюсь, Тимофей Александрович. — И про себя Пармутов подумал: «А на счет кандидатуры на главного, ничего не скажешь, он здорово придумал. Действительно, плох тот солдат…»

«Хорошо еще, — вспомнил Никаноров, — что начинать пришлось не на голом месте. Кое-что все-таки было. Хотя уйма вопросов требовала творческого поиска и неотложного решения».

Дело закрутилось, набирая новые обороты. Пармутов сумел увлечь всю группу, и люди сутками не выходили из инструментального цеха и отдела. Любая идея Пармутова или кого-либо другого вызывала у людей интерес, и вскоре становилась общей.

Особенно трудно пришлось с матрицами. Допуск в их отверстии при изготовлении инструмента всего одна — две сотых миллиметра. Но самая закавыка состояла в том, что зазоры матриц на переходах тоже крайне малы: пять — десять сотых миллиметра. Получалось, если одна из матриц с первой по четвертую позицию выходила из строя — по износу или случайной поломке, — приходилось менять все. Это удовольствие обходилось заводу в копеечку.

Что делать? Пармутов не знал покоя, не находил себе места: днем и ночью его неотступно мучили эти проблемы. Он лишился нормального сна, плохо ел, осунулся. И жена не знала, как вывести его из вечного пребывания где-то в прострации: он смотрел на нее, а думал о другом. Разговор с директором накрепко засел в голове. «Не век, видите ли, в замах ходить». Никаноров, оказывается, психолог. Как все рассчитал. И в самом деле, хочется показать себя. Хотя ничего нового в должности главного нет, думал Пармутов. Уж сколько месяцев исполняю его обязанности. И получается. Никаких сбоев. Но дело не в этом. Раз дал слово — надо его сдержать. Наверное, я слишком забил голову проблемами. Надо уйти хоть на время от них. А как это сделать? Разве что уехать в сад?

Вконец измотанный более чем двухсменной работой, Пармутов приехал на дачу в воскресенье. Он с удовольствием нарубил дров, натаскал воды из родника, навел порядок на садовом участке, и тут он вдруг совершенно неожиданно определил, что ему надо сделать. Во-первых, следовало уйти от конструкции матриц с шестигранной вставкой. Второе. Нужно было найти пути расширения допусков на изготовление инструмента. Третье. Ни в коем случае не менять весь инструмент, а только одну матрицу, которая вышла из строя. Мысли Пармутова были четкими и чистыми, как родниковая вода, за которой он ходил за три километра. «Верно говорят, подумал он, что изобретать всегда легко: надо лишь знать то, чего ты хочешь».