Глава III

Наверное, каждый может себе представить, что без гаек, болтов, шайб практически невозможно собрать какой-либо механический аппарат, тем более машину или трактор. Лишь на один автомобиль требуется более четырех тысяч различных болтов, винтов и гаек. Сколько же их необходимо для автомобильной и тракторной промышленности? Именно эту продукцию и выпускает завод «Красный вулкан». Он считается крупнейшим метизным предприятием страны, обеспечивающим крепежом важнейшую отрасль народного хозяйства.

Завод расположен на окраине города, на месте бывших шуваловских болот, неподалеку от сортировочной железнодорожной станции и масложирового комбината. В центре завода, у паросилового цеха, выделялась труба — самая высокая в окрестных поселках, получивших свои названия от цехов, в которых трудились рабочие: Инструментальный, Волочильный, Гвоздильный. До лирики тогда было далеко. Но эти названия улиц и поселков сохранились до сегодняшнего дня, как память бурных лет социалистической индустриализации, живая история завода.

Никаноров понимал, что работы ему предстоит столько, сколько еще никогда в жизни не выпадало на его плечи. Уже сразу после первого разговора с министром, он начал готовиться к ней: в голове его созревали идеи, формировались планы, вырисовывались мероприятия, которые ему в кратчайший срок требовалось воплотить в конечный результат — в продукцию, чтобы вытащить завод из глубокого прорыва и насытить своей продукцией множество предприятий страны. Работая в институте, он всегда интересовался делами на родном заводе. При встречах со знакомыми и особенно с друзьями, каждый раз дотошно выпытывал малейшие сведения о жизни вулкановцев. В последнее время приходилось чаще слышать нескрываемое раздражение и жалобы на то, что «у Ястребова не идет». Завод лихорадит: он и в самом деле, как вулкан, то взрывается, то затухает. По словам министра, это и есть рваная работа. А она ничего доброго людям не сулит. Итээровцы на «Вулкане» забыли те времена, когда премии получали. И хотя принято говорить, что не деньги главное, но все-таки постоянно жить на одном окладе — проблема.

Никанорову вспомнилась одна такая встреча с начальником цеха автонормалей Григорием Семеновичем Бухтаровым, который многословием не отличался, но дело свое знал и отличался детальным изучением всех возможностей в решении производственных задач.

Крепкий, с заметно прибавившейся сединой в голове, он с горечью делился своими печальными новостями о том, что завод стал хронически заваливать программу.

— Причин много, знаете их. Однако у самого Ястребова, — пояснял Бухтаров, — по-прежнему не возникло ни одной мало-мальски стоящей идеи. А других никого слушать не желает, кроме известной вам «троицы». По их методу пытается нахрапом, силой заставить людей работать. Палка — его основное орудие руководства. Это вызывает в людях глухое возмущение. Когда идем к нему на беседу, мы уже заранее настраиваемся на разнос, готовим свои аргументы для защиты. И хотя бывает, что за дело вроде ругает, а душа не воспринимает, восстает! Надоело. Думаешь: неужели без нее нельзя? Ведь мог бы, наверное, просто, по-человечески, пригласить и поговорить, поймем — мы же люди! Разве бы не поняли? Ведь и нам доброе слово приятнее слышать. И за свое упущение, если о нем сказали нормальным человеческим языком, было бы совестно. Системы в работе с людьми у него не выработалось. А главная его вина: он не перестроился и в другом — в организации производства. И продолжает пользоваться старыми порядками. А мы ожидали от него чего-то нового. Даже заседания четырехугольника настолько приелись, наскучили, что нам, руководителям, тошно становится. Мы уже все заранее знаем: распаленный очередным завалом программы, Ястребов выйдет на трибуну и начнет направо и налево колошматить то одного, то другого. Человек шумит, кричит, а завод с каждым месяцем работает все хуже и хуже. И Ястребов сломался. Он стал все больше и больше опускаться: выпивал уже не только дома, в гостях, но и в своем кабинете. Да еще с этой глазастой дурой Лужбиной спутался. Она везде выказывала свою близость с ним. Что она дура — я знал, но что такая беспардонная — не думал.

— Да, знаю, — ответил Никаноров, с интересом слушавший откровения Бухтарова. — Я тоже говорил ему, что это его погубит. Говорил, а что толку? Он возомнил себя непогрешимым. А главное, не подотчетным никому, кто ниже его в табели о рангах.

— Я о чем думаю, — сокрушался Бухтаров, — зря министр вас отпустил. Хотя институт дело нужное. Однако заводу вы более нужны. Вот увидите, он вспомнит о вас.

Встреч таких у Никанорова было немало. Поэтому картина разваливающегося завода ему пусть и не предельно, но достаточно ясна. И вот теперь, уже в новом своем амплуа — став директором, Никаноров вспомнил этот разговор и беседы, которые он имел как с друзьями, так и с недоброжелателями, и решил обойти завод, поделиться своими планами, своими мыслями о том, как он думает возродить былую славу «Красного вулкана», когда коллектив десять кварталов подряд удерживал переходящее Красное Знамя министерства и ЦК профсоюза. У него уже созрело немало задумок, которые наметил реализовать на первых шагах. Предварительно он перелопатил гору всяких бумаг, документов, отчетов, таблиц, схем, провел немало совещаний и оперативок, проблем и вопросов было много, а времени не хватало, чтобы сходить в цеха, где к его появлению уже готовились.

Однако никто не ожидал, что свой обход цехов Никаноров начнет с ЦЗЛ — центральной заводской лаборатории.

ЦЗЛ находилась на втором этаже старой постройки здания, возможности для ее расширения тут не было, и она, испытывая острую нужду в площадях, не росла, а с трудом справлялась со своими обязанностями, работала на пределе. Чтобы решать возросшие задачи, вести исследовательские работы более широко, ее давно требовалось укрепить новым оборудованием, современными приборами.

Начальник лаборатории Лев Харитонович Исаков, невысокого роста, энергичный, увидев директора, в первый момент несколько опешил, но быстро справился с волнением и, любезно приглашая следовать за собой, повел Никанорова в те отделы, в которых точно знал, побывать ему хочется.

Начали с комнаты номер восемь. В ней Никанорову сразу бросились в глаза большущие приборы, по конфигурации чем-то напоминающие увеличенную почти в рост человека замочную скважину: особенно верхняя часть — словно часы, диаметром около метра, с делениями, цифрами и стрелками. Именно здесь испытывали борсодержащие стали.

— Как дела? — поинтересовался Никаноров, зная, что Исакову напоминать, какие именно, не следует: он жил той же заботой — о внедрении борстали в производство.

Исаков, расправив отворот кармана и сделав пол-оборота к директору, с живостью принялся делиться тем, чего добились в своих поисках:

— Мы закончили первую серию проверок. Во всех случаях брали пять образцов на вариант. Полученные результаты усредняли. Вывод такой: борстали по эластичности превосходят все наши стандартные марки.

«Это же прекрасно! — подумал Никаноров. — Что нам и требуется. Если начнем гайки изготовлять на прессах — сколько металла сбережем. И рабочие больше не будут, как они говорят, по уши в масле». Он вспомнил прошлое посещение цеха, когда автоматчики окружили его, показывая ему свои руки в сплошных потеках масла, которые, казалось, были пропитаны им до костей.

— Неужели НТР так и не коснется нашего производства, Тимофей Александрович?

— Мы пожелтели все от масла.

— Дома, на улице — везде нас преследует его запах.

Директору пришлось тогда поделиться с ними планами, которые реализуются на заводе для решения этих вопросов. Надо зайти к ним на днях и поделиться тем, чего добились, подумал Никаноров. В перспективе культура их труда значительно возрастет. Вот что значит более высокая способность новой стали к деформированию в холодном состоянии. Для многих эта фраза — технолоцизм. Для нас за ней — здоровье людей. Сотен людей. Об этом надо помнить всегда. Однако вслух Никаноров сказал другое:

— Продолжайте в том же духе. С максимальным напряжением. А теперь, я уже не боюсь этого сделать, хочу передать вам кое-что. — Он подошел к столу, раскрыл темно-синюю папку, вынул оттуда несколько листов и протянул Исакову:

— Вот посмотрите. Оставлю свои выкладки. Вы мне — свои. Мы же соавторы. Потом обменяемся мнениями. Прошу не затягивать. Буду ждать ваших замечаний и предложений. А теперь хочу услышать от вас, что считаете нужным для улучшения работы лаборатории.

Исаков распрямил плечи, облегченно-радостно вздохнул, и глаза его потеплели.

— Давно никто об этом не спрашивал. Напротив, все, что касалось борсодержащих сталей, поддержки и внимания не находило. Я понимаю, Тимофей Александрович, дела заводу предстоят значительные. Поэтому скажу откровенно: решению перспективных задач, да и оперативности в текущих, наша лаборатория, ее возможности, в должной мере не соответствуют. Ей нужны большие площади. Более мощное оборудование и приборы, новые машины. Неплохо бы создать на базе лаборатории экспериментальный цех.

— Ну, цех, пожалуй, великовато. А отдел или участок, — прервал Никаноров, — думаю, создадим. Реорганизуем лабораторию в отдел. Укрепим материально-техническую базу. Расширим площади. Попробуем достать другие современные приборы. Помощь нам обещана. И не кем-нибудь, а министром. Иначе доработку исследований по борсодержащим сталям ускорить не сумеем. Затянем и внедрение. А этого нам делать никак нельзя. Поэтому мы отдаем вам весь второй этаж. Вот первый шаг, что в нашей власти. Считайте, что родился на заводе новый отдел: ОЛИР — отдел лабораторных и исследовательских работ. Начальником назначим кандидата технических наук Исакова. Вас, Лев Харитонович. С чем и поздравляю. А пока надо жать, жать и жать, чтобы дать возможность быстрей закончить стендовые и естественные испытания крепежа.