Р. Ѕ. За бой на перевале мне вручили орден Боевого Красного Знамени. Теперь у меня два ордена. Уходим на операцию. Когда вернемся, напишу».

«Здравствуйте, мои дорогие мама, папа, Вадик, дедушка и бабушка! Извините, что долго не писал. Мы только вернулись с задания. Было очень трудно. Мы потеряли нашего любимого человека — Курчанова, командира роты. Какой был человек! Он был для меня не только старший командир, но также старший друг, товарищ, одним словом, человек, на которого можно было положиться, которому можно было довериться. Он был ненамного старше нас, но за глаза мы звали его „батей“. Какое, оказывается, это душевное, емкое слово: батя! Он ел, пил и спал всегда с нами. Последние минуты жизни был рядом со мной. Это произошло за кишлаком, в провинции Кабул. Он шел со взводом впереди. Я — следом за ним. Надо было перехватить душманов с оружием. Курчанов почти бежал и все торопил: „Быстрей! Быстрей!“ Как-то в погоне и не заметили, что уже вступили в горы. Вот тут-то и началось. Они с двух сторон открыли по нам огонь. Он не растерялся и первым начал стрелять из автомата. И мы последовали его примеру. Но за ним, видимо, уже охотились их снайперы. Неожиданно он упал на бок, отполз к арыку. Мы бросились к нему. Оттащили в безопасное место, если его можно было назвать таким. Через несколько минут командир скончался. Мы взяли этот проклятый кишлак. Почти всю банду уничтожили. Это был ураган. Мы отомстили за командира. Мы любили его, ели с ним из одного котелка. За полтора месяца мы сделали столько, что даже трудно поверить в это! Рота полностью награждена орденами и медалями. Но все равно — не верится, что с нами больше нет Курчанова. Все было бы хорошо, если бы не эта группа. Она оседлала гору. А наши — засады не заметили. Да и чересчур трудно заметить горстку людей в горах. Война есть война. Будь она справедливая или несправедливая — война уносит тысячи, сотни тысяч человеческих жизней. При вскрытии тела, выяснилось, что командиру пуля со смещенным центром попала в печень. Сделала из нее месиво. Эта пуля оборвала его жизнь. Какое нехорошее слово: пуля. Война и пуля. Два нехороших слова. Две самых страшных сестры в нашей жизни на земле. Зачем они нам, такие сестры! Третья их сестра — смерть. У человечества не должно быть места для них. Если бы это было возможно! Извините за откровенность, но иногда так хочется излить душу. А теперь о главном. Поздравляю тебя, мой дорогой дедушка, с большим праздником — с Днем Победы. Ты и твои боевые друзья завоевали эту победу, которую мы зовем теперь Великой. Герои Отечественной! Очень жаль, что все меньше и меньше остается этих героев. Надо беречь их. Мы лишь в последние годы стали это делать. Будь здоров, дорогой мой дедушка! Береги себя и знай: мы равняемся на таких, как ты. И если потребуется, продолжим ваше великое дело. Целую и обнимаю вас всех! Борис Никаноров».

Это было последнее письмо Бориса. А через некоторое время семья Никаноровых получила извещение: «Уважаемые Марина Федоровна и Тимофей Александрович! С глубоким прискорбием извещаю вас о том, что ваш сын, гвардии сержант Никаноров Борис Тимофеевич, выполняя боевое задание, верный воинской присяге, проявив стойкость и мужество, погиб…»

Вместе с небольшим листком извещения Никаноровы получили и письмо из части, в которой служил Борис. Никаноров снял с него копию и положил на стол, под стекло, в комнате Бориса, где все оставалось, как и было при нем. Это сопроводительное письмо. Если и не дословно, то близко к этому, запомнил Никаноров. «Уважаемые Марина Федоровна и Тимофей Александрович! Партийный комитет, комсомольская организация, весь личный состав воинской части выражают глубокую скорбь и соболезнование по поводу постигшей вас утраты — гибели вашего сына и нашего однополчанина гвардии сержанта Никанорова Б. Т.

В период выполнения интернационального долга он проявил высокие морально-политические и боевые качества, преданность делу Коммунистической партии и социалистической Родины, до конца остался верным воинскому долгу по оказанию интернациональной помощи Демократической Республике Афганистан.

Родина высоко ценит ратный труд советских солдат и офицеров, связанный с защитой мирного созидательного труда советского народа. За проявленное мужество и героизм гвардии сержант Никаноров Б. Т. был награжден двумя орденами: Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. Подвиг вашего сына всегда будет ярким примером беззаветного служения нашей любимой Родине, Коммунистической партии и советскому народу.

Память о вашем сыне — гвардии сержанте Никанорове Б. Т. — навсегда останется в сердцах его боевых товарищей». Дальше следовали подписи.

Первым извещение о гибели Бориса прочитал Вадим. Он пришел с тренировки, взял, как всегда, почту, поел, потом прошел в большую комнату или залу, как любил называть ее дед, полежал немного на диване и стал просматривать газеты, журналы, подумав, если потянет в сон, — посплю. Тренировка была интенсивной. И тут он увидел два официальных конверта, быстро вскрыл их и прочитал: в одном было извещение о гибели, в другом — благодарственное письмо из воинской части, в которой служил брат.

«Ваш сын Никаноров Борис…» Вадим встал, в растерянности глядел на две бумажки, с ужасом думая, неужели это все, что осталось от брата? От дорогого моего Бориса? На мгновение представив себе, что больше он уже никогда не увидит Бориса, в страхе снова опустился на диван, уткнулся головой в валик и заплакал, как плакали, не боясь, в Великую Отечественную наши матери, бабушки, дети. Вадим не помнил, сколько это длилось, но когда почувствовал, что плакать больше нет сил, с трудом приподнялся и прошел, как в тумане, в ванную. Включив все краны, он долго плескал в лицо и напряженно думал, как вести себя дальше, кому сообщить, кроме отца, деда. Вытирая лицо, Вадим чувствовал ушибленные на тренировке места и вспоминал Бориса, приходившего не раз и не два с синяками. И ему эти синяки казались самыми безобидными на свете. Такое большое счастье видеть брата с подбитым глазом, но живого, живого и сильного. Теперь нет Бориса. Эти две бумажки — все! все! что осталось от брата. Эти две бумажки уложили бы мать в постель, если бы она была дома. Надо звонить отцу. С ним обо всем и договоримся.

Услышав не обычный, а осипший голос сына, Никаноров немало этому удивился и спросил:

— Ты что, Вадим, спал что ли?

— Нет, папа, — он хмыкнул и сказал, опять глотая слезы: — Пришло извещение… Борис… Наш Боря убит! Понимаешь, папа, Боря убит. Убит!

— Ты не хлюпай, Вадим, прочитай дословно.

«С глубоким прискорбием извещаю вас о том, что ваш сын, гвардии сержант Никаноров Б. Т., выполняя боевое задание, верный воинской присяге, проявив стойкость и мужество, погиб…» Проявив стойкость и мужество. Повторив несколько раз эту фразу, Никаноров поразился: «В мире стойкости и мужества хватает лишь на то, чтобы воевать и гибнуть. А вот где взять стойкости и мужества, чтобы не воевать? Вроде, не так давно читал дневник Бориса. Его сокровенные мысли о любви, о жизни. И вот, на тебе. „Ваш сын, выполняя боевое задание…“ Какой был сын! Никаноров только теперь с особой, обостренной силой почувствовал, понял величие своего сына. А письма, какие письма писал Борис оттуда. Мысли в них зрелые, а главное, свои. „Война, будь она справедливая или несправедливая, есть война, которая уносит десятки, сотни тысяч человеческих жизней. Неужели разумное, прогрессивное человечество не может обойтись без войны? Война — это продолжение политики силой. Зачем людям такая политика?“ Бориса нет больше. Нет! Сына моего нет! А политика осталась. И ее продолжение — тоже. И еще сколько таких извещений получат люди? „Ваш сын, проявив стойкость и мужество…“ Нет Бориса. А тут совещание надо проводить. Дышать нечем. Пожалуй, самая пора форточку открыть».

Воздух тугой струей ударил в лицо, заполнил кабинет. Но и в наступившей свежести Никаноров чувствовал, что улучшения не наступало. А еще предстоит совещание. Хуже того — вот стыд — договорился сегодня встретиться с Ольгой. Позор! Погиб сын, а у него свидание. Это наказание откуда-то свыше. Все! Баста. Больше никаких свиданий! Борис, Боренька, милый, прости, если что не так было. Может, где-то и проглядел что. Но главная вина не моя. Это все из-за этих Кудриных. Если бы не разлад с Любой, Борис остался бы дома. Именно ее несогласие выйти за него замуж надломило его. Выходит, Люба, Люба Кудрина, красивая, очаровательная Люба Кудрина и не кто иной — прямой виновник гибели Бориса. А сам Кудрин? Роман Андреевич Кудрин — ее отец. Он кто? Он — отец гибели. Даже страшно себе представить. Роман Кудрин — отец гибели Бориса Никанорова? Роман Кудрин воспитал такую несерьезную, хотя и красивую дочь. Эх Люба, Люба! Негодница ты, оказывается? На твоей совести смерть человека. Любимого человека. Ведь говорила, что любит. А замуж за него не хотела. Может, она и не любила его? Может, и не любила. А если я чего-то вдруг недопонимаю в их отношениях? Вернее, чего-то такого не знаю? Наверное, что-то такое было. И не просто было, а весьма существенное, после чего Борис так резко изменился. И не иначе. Было что-то. Что-то было. А что — теперь никогда уже не узнаем. А Марина? Как сообщить ей? Ей сообщать некуда. Дадим телеграмму отцу и матери. До совещания остается совсем немного. Сейчас начнут появляться приглашенные. Позвоню Вадиму. Как расстроился. Но теперь, после моего звонка, возьмет себя в руки. А что говорить на совещании? Говорить, мобилизовывать — сегодня не хочется. Желания нет. Никакого желания. «Выполняя боевое задание… проявив стойкость и мужество…» Зачем я пригласил людей? Неужели они и в самом деле не знают, что им делать? Люди знают. А мы послушаем знающих, но не всех. А основных, чтоб остальным был урок. Для меня сегодня тоже урок.