— Ты добрался сюда в одиночку? — спросил раздраженный голос.

Незнакомец засмеялся:

— В одиночку? Вообще-то, нет. У меня было два спутника.

Он протянул обе руки к свету. И все увидели два крупнокалиберных револьвера.

В подвале сразу точно повеяло свежим воздухом, чистым и морозным, как в горах. И я понял, что все возмущавшее меня до сих пор было лишь тонкой коркой, до поры до времени прикрывавшей бурлящие лавой недра, — коркой, лишь усугублявшей разрушительную силу грядущего взрыва. В подвал словно вдруг занесло какое-то вещество вроде угольной пыли — она сама по себе не опасна, но взрывается, как только ее концентрация в воздухе достигнет определенного уровня.

Млотек сказал:

— Кто тут думает, что мы одиноки? К нам пришли даже гости с той стороны.

Он улыбнулся и кивнул головой кому-то, сидевшему в углу. Чья-то рука подняла повыше лампу, так что свет упал на двух мужчин, одновременно шагнувших вперед. Млотек представил их:

— Ян, Станислав. — И повторил: — С той стороны. «Той стороной» для нас была вся остальная Варшава, лежавшая по ту сторону стены, окружавшей гетто, нееврейская часть города, которая казалась нам недостижимым островом свободы, несмотря на всю ее нынешнюю подавленность, искаженность болью и страхом. Обоих прибывших оттуда роднило нечто общее — не только то, что они пришли вместе, но и внешнее сходство, бросавшееся в глаза, несмотря на разницу в возрасте и выражении лиц. Они казались братьями. Тот, кто первым делал сообщение, подошел к ним и пожал каждому руку, Оба они были светловолосы и глядели на нас одинаково ясно и спокойно. Я все время переводил взгляд с них на того, узколицего и смуглого, что бежал из Треблинки и показался мне куда старше и опытнее, чем широкоскулые Ян и Станислав, плоские лица которых наводили на мысль о равнине, откуда они родом.

— Мы считаем, что сообщение Давида заставляет принять решение немедленно, — сказал Станислав. — Но, конечно, это ваше дело.

— Мы и без вас прекрасно знаем, что наше дело, а что нет, — сказал раздраженный голос.

Станислав промолчал, удивленно подняв брови. Млотек вмешался:

— К сожалению, у нас знают это не все. Говори, Станислав!

Тот продолжал:

— Это сообщение подтверждает все наши догадки и должно убедить тех, кто еще сомневается. В немецких документах, перехваченных нами, это всегда сокращенно обозначалось Т 11. Теперь все в гетто должны знать, что скрывается за Т 11.

— Чего вы-то вмешиваетесь, — вновь раздался тот же желчный голос. — Ну и пусть евреи подыхают. Это ведь нам подыхать!

Тут опять заговорила та женщина из темного угла:

— Может быть, мы и вправду все погибнем. Но по крайней мере не в Треблинке.

Ее перебил другой голос, задыхающийся, срывающийся на крик:

— По крайней мере не в Треблинке! Другие борются! Когда же мы наконец возьмемся за оружие? Чтоб мир услышал о нас…

— Правильно! — поддержал его Млотек, сидевший рядом со мной. — Вот как надо ставить вопрос.

Тем же обиженным тоном желчный голос возразил:

— Они все забыли про евреев. А теперь вдруг суются со своими советами…

По голосу Млотека заметно было, что он изо всех сил старается сдержаться.

— Мы должны внести свой вклад. Кто же забыл про евреев? В первую голову — твои же друзья. Скажу начистоту: они держат сторону наших врагов. Ну, это ваше дело… Евреи не забыты. Никто не забыт. Под Сталинградом Красная Армия сражалась и за нас.

— Русские сражаются за свою собственную страну, — с вызовом перебил тот же голос.

Млотек процедил, стиснув зубы:

— Даже если они сражаются за свою страну, тем самым они борются за всех нас. У вас же есть оружие…

— И мы его никому не отдадим, — отрезал тот.

Кто-то бросил:

— С вас станется!

— У нас, на той стороне, — сказал Ян мягко, как бы урезонивая спорящих, — тоже попадаются люди, у которых есть оружие и которые не желают пустить его в ход против Гитлера; откуда взялось это оружие — неизвестно. Впрочем, — продолжал он, — и мы пришли сюда не с пустыми руками. Если вы решитесь на восстание, наша организация вас поддержит. Мы со Станиславом останемся здесь, чтобы помогать вам. Мы можем дать вам триста пистолетов и револьверов. Группа наших товарищей готова через городские подземные коммуникации провести на ту сторону как можно больше женщин и детей.

— Голосовать! — крикнул беглец из Треблинки.

Млотек громко сказал:

— Приступим к голосованию!

Воздух дрогнул от разом взметнувшихся рук.

— Итак, решено. Поднимаем восстание! — подвел итог Млотек.

Этим утром, осветившим движения, лица и разговоры всех окружающих меня людей призрачным отблеском принятого накануне решения, мне вдруг вспомнился один из прожитых здесь дней, когда я попал в облаву: эсэсовцы неожиданно оцепили квартал между улицами Заменхофа, Ставки, Генся и Смоча.

Я попался вместе с другими обитателями гетто, по разным причинам случайно оказавшимися на этих улицах. Облава была такая же, как все облавы, — но не для меня и не для тех, кто впервые сел играть в кости со смертью. Правила игры всем известны: обладатель удостоверения с места работы имеет какой-то шанс продлить свою жизнь на короткий, но неопределенный, не предсказуемый точно срок. Помню как сейчас то ощущение отрешенности и призрачной пустоты вокруг, которое охватило меня после первого приступа страха; казалось, какая-то огромная рука схватила меня и вытащила вперед, прежде чем я, держа, как и все, удостоверение над головой и двигаясь в гуще плотной толпы, достиг того места, где рукоятью хлыста решался вопрос о жизни и смерти. Окриков эсэсовцев здесь уже не было слышно. Вся сцена шла под аккомпанемент негромких отрывистых команд: «Проходи! Проходи! Живей! Шевелись!» Фоном служило шарканье тысяч ног.

Оцепление состояло из молодых, пышущих здоровьем, эсэсовцев, которые обступили нас со всех сторон, расстегнув кобуры, закатав рукава и поигрывая хлыстами. Я узнал шарфюрера Хандтке, известного мастера заплечных дел, который сейчас, однако, лишь блаженно щурился, глядя на солнце, на залитую золотом бездонную голубизну неба, где уличный шум заглушался щебетом птиц. Мы мирились с ударами, словно это была законная плата за желтые удостоверения, выставленные нами как щит, за голубое небо, за благополучный исход, на который мы внутренне уже настроились, за право свернуть в переулок, ведущий к улице Лешко, ведущий к жизни.

Эсэсовцы набросились на нас раньше, чем мы достигли того места, где вершился суд. Им совершенно ни к чему было избивать нас с таким остервенением, раз мы сами выстроились гуськом, как дети за елочными подарками, и не наша была вина, что колонна вдруг остановилась как вкопанная. Все это время я видел впереди только рукоятку хлыста, указующую то налево, то направо, и колонну, соответственно раздваивающуюся словно по мановению волшебной палочки; видел я также мундир того, кто держал в руке этот хлыст, его ноги, обутые в сапоги, но лица я не видел, ибо — мне только сейчас это пришло в голову — в лицо я даже не взглянул.

Но тут наше продвижение вперед вдруг застопорилось, потому что внимание эсэсовцев отвлекли громкие сигналы автомобильной сирены. К тому месту, которое мы уже успели наречь вратами жизни и смерти — бог знает, как нас в такие моменты еще хватало на поэтические образы, — подъехал огромный черный «мерседес» в сопровождении еще двух машин. Именно в этот миг я удостоился лицезреть «черного палача»: огромная фуражка с черепом, бесформенная туша, обтянутая черным мундиром, руки в белых перчатках, словно приклеенные к животу.

«Черный палач» стоял в открытой машине; вокруг него сразу замелькали золотые и серебряные шнуры и нашивки, а вскинутые в приветствии руки опустились по первому же его знаку. Так это, значит, он, сказал я себе, вот он какой; притом я, как и все остальные в толпе, понятия не имел, кто же это был. Колонна вновь пришла в движение, а он стоял и рассматривал нас с таким каменным лицом, не выражавшим ни злобы, ни какого бы то ни было интереса вообще, что исчезала последняя искра надежды.