В мирные годы я порою со стыдом вспоминал о том, с какой самоуверенной требовательностью я иногда относился к своим соотечественникам в первое время после войны. И все же я по праву требовал от них, чтобы они поняли правду, хотя эта правда и уничтожала едва ли не все, что раньше было дорого для них. Немногие оказались способны нести столь тяжкое бремя. Большинство отговаривалось общими фразами сожаления, они старались преуменьшить значение прошлого или просто отмалчивались. Я лишь со временем понял, что у большинства людей просто недостает сил на перемены. Я часто вспоминал слова молодого Маркса, которые звучат примерно так: народ, который действительно способен устыдиться, похож на льва, подобравшегося для прыжка. Одновременно я понял, что мои новые, мои молодые друзья самим своим существованием обязывают меня к тому, чтобы я и сам неукоснительно выполнял те требования, которые предъявляю к ним. Я тоже должен был многое понять и жить в соответствии с этим.

Я рад моим новым друзьям, я рад, что они живут рядом и что они стали моими друзьями. И все же нас разделяет едва приметная, но причиняющая боль черта. Стоит собеседнику сказать невзначай в разговоре «до войны» или «после войны», как я сразу чувствую, что некая неодолимая сила разъединяет нас, ибо это «до войны» явно представляется им более спокойным, хорошим и вообще нормальным временем, стало быть, на дворе еще лето 1939 года, я же в любой миг моего бодрствования и моих снов знаю, что для меня война началась 30 января 1933 года{101}, то есть в тот день, который для собеседника ничем не примечателен — или же ему надо сначала подумать, прежде чем он поймет значение этой даты. И одновременно я знаю, что по каким-то неизъяснимым причинам мне выпала особая привилегия, ибо я остался жив, а они, те, кто был лучше, мои погибшие друзья, давно ушли, они уходят все дальше в бесконечность, а я живу, и вокруг меня собираются молодые люди, я чувствую их близость и на какой-то миг ощущаю уже ставшую привычной, едва заметную боль.

1975

Перевод Б. Хлебникова.

В о п р о с: Каково Ваше мнение о роли литературы в современном обществе?

О т в е т: Она достаточно велика, однако в некоторых странах ее переоценивают. Такая переоценка приводит всякий раз к ожиданию, что литература в известной мере сама по себе сможет вызвать поразительные перемены в обществе, поскольку она участвует в формировании общественного сознания, — и всякий раз, когда действительность не оправдывает их волшебных ожиданий, представители этого чистейшего идеализма приходят к заключению, что «настоящей» литературы еще нет и следует принять меры, чтобы ее «организовать». Когда задним числом оглядываешься на революционные эпохи, какое-либо произведение литературы действительно может показаться знаменем, которое вело за собой народ. В этом есть и своя правда. «Марсельеза», это прекрасное стихотворение и прекрасная песня, кажется, захватила, даже вызвала к жизни целую эпоху. В действительности же она была написана три года спустя после штурма Бастилии.

Один великий человек сказал, что великие идеи идут голубиными шагами. Великая литература приходит голубиными шагами. Она воздействует медленно, но долго.

Роль литературы в современном обществе будет возрастать в той степени, в какой удастся добиться всякого понимания, на что она действительно способна. Литературу нередко называют оружием. Порой она бывает и оружием (при условии, что ею умеют пользоваться как оружием). Прежде всего это средство гуманизации человека.

В о п р о с: Каким Вы видите будущее литературы в нашем меняющемся мире?

О т в е т: Этот вопрос связан с предыдущим. Ибо будущему литературы угрожает не только водородная бомба, но и неверный подход к возможностям новых технических изобретений, недооценка определенных вопросов морали, предположение, что технический прогресс сам по себе разрешит эти вопросы и т. п.

Будущее литературы и искусства отнюдь не кажется мне обеспеченным, так же как и будущее человечества. Значит, нужно бороться, чтобы его обеспечить.

В о п р о с: Как Вы понимаете задачу читателя и художника в наши дни?

О т в е т: Времена меняются. Писатели вместе с ними, в них… Но писательская задача остается всегда той же самой. Поль Элюар так сформулировал ее в одной стихотворной строке: «Я говорю о том, что я вижу, что я знаю, что является правдой».

1971

Уже сама тема нашего разговора напоминает в определенной степени о разделении современного мира: слишком долго на одной из сторон употребляли слово «традиция» в уничижительном смысле, в то время как на другой стороне понятие «новаторство» вызывало серьезные сомнения. И вот поэты и читатели стали свидетелями странного зрелища; те, кто претендовал на роль защитников вековой культуры, объявили вдруг, что всякая современная поэзия, связанная с какой-либо традицией, не имеет права именоваться искусством; в то же время созидатели самого нового общества впадали в сомнение, глядя на новаторское стихотворение.

К счастью, горизонт начинает проясняться. Волна «холодной войны» медленно идет на убыль. Настоящий диалог деятелей культуры приходит на смену тому, что французы называют беседой глухонемых. Будем надеяться, что это надолго. Люди все больше начинают понимать, что настоящие поэты не носят униформы готовых идей, которая позволяла бы некоторым, не утруждая себя, причислять их удобства ради к одному из двух великих планов, но что жестокие сражения нашей эпохи за более гуманное, за поэтичное общество бушуют в каждом стихотворении каждого из этих поэтов. Так, «Холмы» Аполлинера представляются нам еще и сегодня современным стихотворением, ключом к нашему беспокойному времени.

Дюла Ийеш высказался против «poète maudit»[39]^,{102}. Я понимаю, что побудило его к этому: слишком многие версификаторы и честолюбцы, которым нечего сказать людям, скрывают свое собственное равнодушие к обществу и свой страх за обозначением, которое они сами к себе прилагают, но которое по праву принадлежит совершенно другим. От Аполлинера, ставшего жертвой первой мировой войны, я перехожу прямо к великим поэтам этой гостеприимной страны: к Ади и Аттиле Йожефу, слишком ранняя смерть которых в межвоенное время ложится виной на милитаристское общество. Они, как и многие другие представители почти всех наций, были убиты обществом, не умеющим ценить поэзию. А эти поэты любили человека и служили ему. Шарлатаны, литературные ремесленники — это другое дело. Они не смеют оправдывать свои жалкие поделки ссылкой на жертвы поэтов, сражавшихся за поэзию и погибших в этой борьбе.

Новаторство, традицию нельзя ни отрицать, ни регламентировать или предписывать. Случается, что в определенные исторические моменты невозможно продолжать определенную традицию, даже если она очень ценна. Не всегда и новаторство является новаторством потому только, что оно громко кричит об этом. Поэзия должна говорить по-человечески; она произносит человеческие слова, пока обращается хотя бы к одному-единственному живому существу. Самая сложная поэзия также принадлежит к сфере человека, если она хочет быть понятой. Все другое, «poésie gratuite»[40] или как ее там называют, — это подделка под поэзию. И здесь не мешало бы вспомнить слова Маяковского, который находил смешным то обстоятельство, что никто не хвастает своим непониманием математики или французского языка, в то время как повсюду принято с торжествующим видом провозглашать, что ты не понимаешь того или иного стихотворения. Этим словам Маяковского уже, между прочим, тридцать пять лет.