«Если язык, как принято думать, служит для выражения мыслей, то напрасно задаваться вопросом, имеет ли право на существование этот поэтический опус, содержащий в основном лишь слова, лишенные, по крайней мере prima facie[45], какого-либо здравого смысла. Если, например, в стихотворении говорится: «Ты отнял у меня / Все звезды над моим сердцем» — и дальше: «Как вынести теперь / Мне вечер за порог» или, наконец: «И сердце медленно идет ко дну / Не знаю, где», то нормально чувствующий читатель тщетно будет ломать себе голову над подобным изъявлением чувств, равно как и над вопросом, какое вообще отношение имеет название «Тихим голосом» к содержанию этого стихотворения».
Как известно, нормально чувствующий читатель этим не ограничился. Два года спустя слово взял некий Генрих Биндер:
«Если она (Эльза Ласкер-Шюлер) неспособна в соответствии с требованиями современности предложить здоровому народу здоровую духовную пищу, то лучше бы ей вообще бросить писать и заняться каким-нибудь другим делом».
Когда заходит речь о здоровом народе, недалеко обычно и до войны, которая не замедлила разразиться. Но все-таки должно было пройти еще почти двадцать лет, прежде чем этот нормально чувствующий читатель захватил в Германии власть. Следствием этого события явилось постановление Баварской политической полиции, где говорится:
«Список составлен в целях упорядоченного подхода к очищению немецкого книжного рынка от низкопробного чтива, а также от литературы антинационального содержания».
Подлежат изъятию: «Эльза Ласкер-Шюлер — все произведения». Три года спустя, в 1936 году, это было следующим образом откомментировано в «Разъяснительном письме» НСГРП:
«Из бесчисленных клоак на немецкий народ низвергались потоки грязи, дабы смыть последние остатки приличий. Так называемая «поэзия» того времени металась от притонов к борделям — ее напыщенный эротизм превращал стихи наиболее «современных» поэтов в абсолютно непонятную словесную кашу. Как типичный пример здесь следует вспомнить стихи еврейки Эльзы Ласкер-Шюлер. Сейчас почти невозможно себе представить, какой идиотский бред изливался тогда на немецкий народ. Все это экспрессионистское и дадаистское стихоплетство объявлялось «литературой» и с полнейшей серьезностью разбиралось в журналах…»
Когда печатались эти слова, нормально чувствующий читатель уже давно перешел к делу: через несколько дней после прихода Гитлера к власти Эльза Ласкер-Шюлер была избита дубинками на улице, спасаясь от преследователей, она едва живая добралась до вокзала и, в чем была, покинула Германию. Через несколько дней в Цюрихе полиция арестовала старую женщину, ночевавшую на скамейке в парке. Находясь в состоянии душевного расстройства и панического страха, она не пожелала назвать свое имя. В конце концов выяснилось, что это была самая выдающаяся после Дросте{115} поэтесса Германии:
Трудно объяснить нормально чувствующему читателю, что это не бегство от реальности, а ее точное определение и что поэтический мир тут выстроен из элементов нашего мира.
О символически преображенной реальности говорил один из ее критиков. Эту реальность легко обнаружить — как до преображения так и после него: это мир детства, городок Эльберфельд, в котором Эльза Ласкер-Шюлер родилась в 1869 году, ее деды и прадеды, ее родители, школьные товарищи, а потом окружавшие ее собратья по кисти и перу, которых она одарила множеством стихов и наградила праздничными именами. Именно это — детство, семья, родительский дом, сад — всегда, до конца, оставалось ядром, сокровенной темой ее поэзии, крохотным раем, прибежищем среди холода мира. И все это тотчас начинало светиться волшебными красками: неотвратимый, поднимавшийся из неведомых глубин памяти Восток пронизывал и украшал эти стихи. Вуппер и Иордан мешали в них свои воды, а себя саму Эльза Ласкер-Шюлер называла принцем из Фив.
Если взглянуть на ее фотографию в молодости, то на нас смотрит красивая женщина в фантастическом одеянии. Она действительно похожа на принца — наполовину из «Тысячи и одной ночи», наполовину из немецких народных сказок. Попавшись на глаза обывателю в таком одеянии, ты навсегда утратишь его доверие: такое не вписывается в действительность.
Ласкер-Шюлер начинала как художница. В 1902 году вышел первый сборник ее стихов; она продолжала работать и как график, иллюстрируя свои книги. Но обеспеченное существование ей никогда не давалось. Она была и осталась бедной, часто впадала в крайнюю нужду, жила, постоянно кочуя, в дешевых гостиницах. В 1913 году в газете появилось первое воззвание поддержать поэтессу; под ним стояли громкие имена — Сельма Лагерлёф, Рихард Демель, Карл Краус, Арнольд Шенберг{116}.
«Да не устанем мы, — писал Карл Краус, — снова и снова напоминать этой глухонемой эпохе, осмеивающей все подлинно оригинальное, об Эльзе Ласкер-Шюлер, ярчайшем явлении современной немецкой лирики, избирающей самые непроторенные пути».
Пятнадцать лет спустя, во времена Веймарской республики, Арнольд Цвейг пояснял:
«Прочертить для себя в стороне неуклонную линию жизни и тихо прожить ее, написать прекраснейшие стихи, самые свободные и простые строки целой литературной эпохи и ни при каких обстоятельствах не допускать различий между жизнью и поэзией — на такое была и осталась способна эта женщина. В наше насквозь обуржуазившееся время она кажется чем-то ненормальным, монстром — настоящим поэтом».
Это и стало ее неотвратимой судьбой. Создавая не только свою поэзию, но и — по законам ее — свою жизнь, она сама существовала в символически преображенной ею реальности, принимавшейся некоторыми за парение в облаках. Ласкер-Шюлер знала мир, в котором принуждена была жить, знала она и своих братьев по духу и союзников.
«Художников, жертвующих собой ради справедливости, — писала она, — можно пересчитать по пальцам. Благоговейно преклоняю я колени перед моими скромными друзьями, поэтами-мучениками, apostata[47]. Двое из них — Густав Ландауэр{117}, этот новый Иаков, и подобный архангелу Левине{118} — пали жертвами созданной ими «Баллады избавления». А еще двое поэтов уже многие годы томятся в неволе — Эрих Мюзам и Толлер. Эти четверо подвижников любви, пренебрегших всем внешним блеском и любивших ближнего как самого себя и даже больше себя, — наши короли. Их можно критиковать как угодно, но их честный кровоточащий стих заслуживает вечного уважения. Он стал их смертным приговором».