Перечитайте это великолепное стихотворение; его глубинная тема — непостижимость того факта, что бессловесная, в себе покоящаяся красота ландшафта принадлежит всем и каждому, что она может служить и злу.

Если бы мне нужно было выразить в одном понятии то, что мне в Бехере дороже всего, — еще раз повторяю: помимо его поэзии, — я бы назвал его готовность к беседе. Он был человеком беседы. Он, я уверен, ясно осознавал, что в беседе, в постоянной расположенности к ней заключена самая сердцевина человечности. Те годы, в течение которых я его знал, были годами бесед. Что он под этим понимал, как глубоко презирал он мнимую беседу — монолог с распределенными ролями, — об этом читайте у него самого.

Что нас еще объединяло — это интерес к спорту, хотя как раз в его любимом виде спорта, парусном, в котором он был заядлым энтузиастом и великолепным мастером, я ничего не понимаю. Но о ветрах, штормах и мертвых зыбях, имеющих касательство к парусному спорту, я мог прочесть у него — и заодно получить представление о ядовитом юморе, который был у него наготове для всякой псевдонаучной болтовни и всякого бахвальства.

Сколько было всего… Человеку этому не обязательно было умирать, чтобы дать мне возможность осознать, что я люблю его…

Ищу одно место в его сочинениях; вот оно:

1969

Перевод А. Карельского.

О переводе поэзии, о его муках и сложностях можно сказать словами Гейне:

При этом обычно поминается известное речение, что traduttore[57] есть не кто иной, как traditore[58], — но, собственно, кто скажет, где кончается переводчик и начинается предатель? Какие существуют критерии, чтобы можно было безошибочно признать перевод удачным? Вправе ли я что-то опустить, если оно не вмещается в мое поэтическое хозяйство, или добавить что-то, чего нет в оригинале? Должен ли я непременно рифмовать там, где зарифмовано, даже если вследствие этого мой перевод придет в противоречие со смыслом оригинала? Что мне прикажете делать, если язык оригинала лаконичнее или, наоборот, пространнее, чем немецкий? Имею ли я право изменить ритм, сделать из александрийского стиха десятисложник? Не думаю, чтобы так легко и однозначно можно было ответить на любой из этих вопросов. Каждый, кто занимается поэтическим переводом, накапливает свой собственный опыт и выводит свои правила. Мои правила, результат тридцатилетней работы, можно сформулировать так: во-первых, максимально возможная близость к оригиналу, причем это, естественно, относится также, и даже в первую очередь, к форме, но тут я хотел бы процитировать Ганса Магнуса Энценсбергера:{161} «Что само не является поэзией, не может быть и поэтическим переводом»; во-вторых, недоверие к известного рода переделкам, которые не хотят считаться переводами прозаическими, но, поскольку справиться с трудностями поэтического текста им не под силу, охотно именуют себя «переложениями» или «подражаниями оригиналу», хотя против самих этих терминов, когда за ними стоит достойная поэтическая работа, возражать не приходится; в-третьих, знание языка, с которого делается перевод, важно, но не во всех случаях обязательно — обязательно совершенное, полное владение тем языком, на который переводишь; в-четвертых, абсолютно точный поэтический перевод есть утопия, мучительный мираж, побуждающий переводчика ко все новым и новым попыткам.

К пункту первому: чрезвычайно распространено заблуждение, что, якобы, содержание и форма — хотя все мы, конечно, слыхали об их единстве и постоянно этим клянемся — все же на каком-то этапе отделимы друг от друга. Я не хочу здесь распространяться о постоянном смешении таких понятий, как тема и содержание, смешение, которое вопреки бесконечным дискуссиям отличается необыкновенной живучестью. Это заблуждение, как мне сдается, проистекает оттого, что форма не есть, как обычно считают, форма содержания — она представляет собой специфическую обработку темы; лишь благодаря ей тема становится содержанием. Ни в одном другом жанре взаимопроникновение и взаимослияние формы и содержания не является столь абсолютным, как в лирике. Отход от ритма, от схемы рифмовки может стать неизбежным, если мы имеем дело с языком чрезвычайно далеким от языка оригинала. Но в любом случае это прискорбно и смягчается лишь постольку, поскольку перевод, повторяя вышеприведенную цитату, «сам есть поэзия».

К пункту второму: упомянутая мною разновидность «переложения», в уничижительном смысле, есть, по сути, всего лишь высокопарная болтовня. Когда я много лет назад занимался переводом поэзии американских негров, некоторые вещи у меня получились в этой манере; к сожалению, именно они обрели наибольшую популярность; из позднейшего издания я их, естественно, исключил. Они из всех сил старались казаться «поэтичными» — как раз потому, что в них переводчиком была не уловлена специфическая поэзия оригинала. Типичный пример в этом роде, во всяком случае широко известный, из тех, что сразу же приходят на ум, это перевод Паулем Цехом{162} Вийона{163}, и хотя Цех, без сомнения, высокоталантливый, временами даже значительный поэт, он в отличие от К.-Л. Аммера представил нам под именем Вийона нечто, имеющее к этому французу весьма малое отношение. Недавно в силу различных причин мне пришлось пересмотреть все немецкие переводы, представляющие нам творчество Поля Верлена, — их имеется множество, ибо Верлен привлекал к себе внимание немецких переводчиков больше, чем великие, без сомнения превосходящие его современники Бодлер и Рембо, возможно по той причине, что он ближе немецкой поэзии и ее языковой структуре. Среди переводчиков Верлена мы находим многих значительных немецких поэтов XX столетия — Георге и Вольфскеля{164}, Рильке и Стефана Цвейга, Вольфенштейна и Цеха, список можно продолжить до Карла Кролова{165}. При сравнении легко заметить, что такой тончайший мастер языка вопреки всем своим теневым свойствам, такой оригинальный поэт, как Стефан Георге, честно передает поэтическую основу; в противоположность ему, Георг фон дер Вринг{166}, поэт не без дарования, автор превосходных переводов из классической английской поэзии, как только берется за Верлена, мгновенно — уж не знаю, как выразиться иначе, — начинает сочинять почем зря. То, что он делает, является поэзией, но это отнюдь не Верлен, скорее всего это некая парафраза верленовских стихов, а там, где у него с какой-нибудь строфой переложение не идет, фон дер Вринг присочиняет свою, пишет то, чего у Верлена нет и о помине.