свободна духом, чтобы сидеть взаперти, даже когда мы на износ занимаемся сексом, чтобы отвлечься от проблем.

По прошествии утра среды я забираю Хлою Энн из ее дневного лагеря. Вера

остается дома – в этот раз без сопротивления – и я еду туда со сформировавшимся в моей

голове планом. Я не шутил, когда говорил, что хочу поговорить с теми мамашами в

лагере, чтобы поставить их на место.

Зайдя в здание школы, где располагался лагерь, я сразу наткнулся на враждебные

взгляды. Каждая женщина глазела на меня с одинаковым выражением на лице: поджатые

губы, одна поднятая бровь, пронзительный взгляд.

Хлоя Энн подбежала ко мне:

— Папа! – закричала она, оборачивая свои ручки вокруг моей ноги. – Ты пришел.

— Какая удача, — женщина с очень темной помадой на губах шепчет другой. —

Она не должна быть снова травмирована этой puta (прим. puta — шлюха, исп.).

Я резко смотрю на женщину. — Что, простите? — я говорю достаточно громко, чтобы все могли услышать.

Женщина не выглядит испуганной. Она цепляет на лицо фальшивую улыбку, которая выглядит как обведенный мелом контур. — Как ты, Матео? Мы скучали по тебе

на прошлой неделе. Кажется, твоя дочь тоже.

— Папа, — кричит Хлоя Энн, дергая меня за штаны. — Пожалуйста, давай уже

пойдем.

Я нежно кладу руку ей на макушку.

— Всего минуту, дорогая, — говорю я и возвращаю свое внимание к женщинам. —

Знаете, я и, уверен, любые родители, присутствующие здесь, были бы вам признательны, если бы вы не употребляли таких слов в присутствии детей.

Воспитатель, миссис Каро, смотрит поверх игрушек, которые она укладывает в

коробку. Она – единственная здесь взволнованная женщина. Все остальные

присутствующие дамы все еще смотрят на меня глазами, полными лютой ненависти. И

только сейчас я понимаю, что такой взгляд был у них всегда, но я этого не замечал.

Конечно, они ненавидят мужчину, который обидел одну из них, и, безусловно, они

ненавидят Веру, которую считают шлюхой-разлучницей.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — надменно говорит женщина с подведенными

губами. — Если кто и произносит плохие слова в присутствии вашей дочери, то точно не

я. Возможно, вам стоит пойти спросить вашу девушку-подростка, что она говорила.

Может, ей стоит помыть рот с мылом.

Женщина заходится в приступе хохота и облокачивается на подругу, пока дети не

обращают внимания. Она тоже не обращает внимания на тот факт, что среди всех именно

она ведет себя как подросток.

Я не могу опуститься до ее уровня, моей реакции она не получит. Выпрямляюсь, беру Хлою Энн за руку и увожу ее. Женщина кричит мне в спину:

— Передай от меня привет Изабель. Скажи ей, что мы по ней скучаем.

Я со свистом втягиваю воздух, но продолжаю идти. Мы уже на парковке, практически в машине, и в этот момент из ниоткуда появляется фотограф с прической

маллет и начинает фотографировать, начинают мелькать вспышки камеры.

Я немедленно загораживаю собой Хлою Энн от вспышек, объектива, и мне слышно

ее испуганное хныканье.

— Убирайся на хрен! — раздраженно говорю фотографу, вытягивая перед собой

руку. Больше всего я не хочу, чтобы из меня вылился поток бранных слов, но учитывая, что я только что сказал, то немного кривлю душой. Все-таки, эта ситуация требует к себе

больше внимания, чем другие.

— Мистер Казаллес, ваша дочь подвергается насилию?

Этот вопрос застает меня врасплох настолько, что у меня отпадает челюсть и я

могу только моргать, пока вспышка не ослепляет меня снова.

— Я прошу, на хрен, прощения? — Это уже слишком, чтобы сдержать

ругательства.

— Ваша дочь, — продолжает мужчина. Щелк. Щелк. Щелк. — Она плакала, была

расстроена, когда я видел ее в последний раз. Ваша девушка ее обижает?

— Какого хрена? — кричу я, замахиваясь кулаком, Хлоя Энн плачет. Я быстро

хватаю ее, пытаюсь разблокировать машину, усаживаю дочь и закрываю дверь, тонированные окна защищают Хлою Энн от этой сцены.

Я крутанулся, чтобы посмотреть на него, как на злоумышленника.

— А теперь, пожалуйста, какого хрена ты несешь? Никто никого не обижает. Моя

девушка забирала мою дочь из дневного лагеря. Они ходили поесть мороженое. Моя дочь

была расстроена из-за чего-то, как это бывает у маленьких девочек, а ты, козел, решил, что это было самое, блядь, удачное время сделать чертову фотографию. Если кто-то кого-

то и обижает, так это ты. Преследуешь меня в каждом гребаном месте, куда бы я ни

пошел, терроризируешь меня, мою девушку, мою дочь. Ты отвратителен. — Я

поворачиваюсь и кладу руку на дверную ручку. — И, если я увижу тебя снова, я оторву

тебе башку.

Фотограф на время прекращает снимать и этой паузы достаточно, чтобы я

повернулся посмотреть на него. Он глазеет на меня со странной улыбкой на лице. — Вы

угрожаете мне, мистер Казаллес? — спрашивает он. — Думаю, Вы могли бы. Мистер

Казаллес угрожает местному журналисту, стоя на пороге очередного кризиса среднего

возраста. Почему бы Вам не облегчить мне задачу и не рассказать, на какую киску вы

собираетесь променять вашу.

Я не думаю и почти ничего не чувствую, а просто бью.

Я умудрился не зацепить камеру, когда мой удар пришёлся точно в его нос. Я

всегда был достаточно метким. Он вскрикнул от боли, его камера соскользнула и

разбилась о землю. Не думаю, что когда-нибудь чувствовал себя так удовлетворенно, но

это продлилось всего мгновение, пока не услышал, как в машине плачет Хлоя Энн.

Я действительно облажался в этот раз. Я слышу голоса вокруг меня, некоторые

принадлежат матерям из дневного лагеря, которые видели всю потасовку. Надеюсь, они

видели все, что предшествовало удару, но зная об их несгибаемой мстительности, вероятно, в этом не было бы разницы.

И тут я запаниковал. Пока фотограф, держась за нос и осыпая меня ругательствами, поднимает разбитую камеру, я забираюсь в машину и быстро запускаю двигатель. Я

выгоняю машину с парковки, когда Хлоя Энн всхлипывает на заднем сидении, и

выруливаю на дорогу.

Я оставил этот инцидент позади, но знаю, что он меня не оставит.

Когда я вернулся домой, то увидел записку Веры, в которой она ставит меня в

известность, что вышла на короткую прогулку. Хлоя Энн уже успокоилась и я пытаюсь

объяснить ей, почему папочка сделал то, что сделал. Это сложно, потому что я

воспитываю в своей дочери способность встретить достойно все сложности, которые

подкидывает жизнь, без применения силы или потери хладнокровия. Я не хочу, чтобы она

верила в то, что нормальным поведением является навредить человеку, обидевшему тебя.

Мне кажется, я достучался до нее; она выглядит понимающей, кивая своей

маленькой головкой и глядя на свои маленькие ручки.

Когда Вера возвращается, то сразу замечает, что что-то не так. Слава Богу, Хлоя

Энн теперь улыбается и не выглядит затаившей на Веру обиду.

— Я облажался, — говорю я Вере и понимаю, насколько подавлено звучит мой

голос. Она меняется в лице, хватает меня за руку и ведет к дивану. — Расскажи мне, —

просит она, присаживаясь, и тянет меня сесть рядом с ней.

Зная, что Хлоя Энн занята раскраской и в любом случае не понимает английского, я начинаю свой рассказ с момента приезда в дневной лагерь, затем рассказываю о том, как

имел дело с теми ужасными женщинами, заканчивая тем, как скрылся с места

преступления с плачущей мне в спину Хлоей Энн.

Я закрываю свое лицо ладонями, наклоняюсь к коленям и пытаюсь скрыться от

мира. Вера медленно гладит мою спину, но ничего не говорит. Она не говорит «все будет

хорошо», потому что как на земле все будет хорошо? Как оно может быть хорошо? Все

было плохо до этого, и я только что вогнал последний гвоздь. Это не означает, что я

сожалею о содеянном, но знаю этого фотографа и то, какая он сволочь, а, значит, не

спустит все на тормозах.

— Он собирается предъявить обвинения, — пробурчал я в свои руки.

Вера прекратила свои поглаживания.

— Он так сказал?

— Я просто знаю.

И я прав. На следующее утро мне звонят из департамента полиции с

рекомендацией нанять адвоката, потому что мистер Карлос Круз собирается обвинить

меня в нападении. Я принимаю решение взять один день больничного просто, чтобы

разобраться со всем этим. Последнее, что мне нужно, это чтобы Педро узнал об

инциденте, мне нужно сделать все от меня зависящее, чтобы не дать этому всплыть.

Я знал, что это будет нелегко. Мой адвокат, с которым я встречался слишком часто

за последний год, говорит мне, что есть хороший шанс не довести это дело до суда в

случае хорошего откупа. Видимо, я очень хорош в том, чтобы откупаться от людей. В то

же время он не слишком оптимистичен в том, что это останется вне газет.

Когда я привожу Хлою Энн в дом ее матери, то полон искушения рассказать ей обо

всем сразу. В таком случае для нее не будет сюрприз, когда она прочитает об этом

инциденте. Но почему-то я так и не решаюсь сделать этого, но внутри меня есть слабо

теплящаяся надежда на то, что, возможно, мистер Круз будет чувствовать стыд или

неловкость из-за инцидента, и он не попадет в таблоиды.

Гораздо позже я понимаю, что мне нужно было что-то сказать. Даже если фотограф

не заговорит, существует вероятность того, что говорить станет Хлоя Энн, когда Изабель

спросит ее о проведенном со мной дне. Сказать, что остаток четверга я провел на нервах –

значит, сильно преуменьшить.

Сегодня пятница. Сейчас десять утра, я сижу за столом, рассеянно смотрю старые

игры и победные голы на своем компьютере в попытке лучше понять команду. Я едва

могу сосредоточиться. Я практически бесполезен. Мои суставы болят, но я уверен, что его

лицо болит сильнее.

В мою дверь стучат. Я поворачиваюсь в кресле и вижу Педро с другой стороны

стекла, двигающегося к двери, чтобы открыть ее. Я не знаю, почему он просто не входит, учитывая, что дверь не заперта, но он парень того типа, которые пребывают в постоянной

борьбе за власть.

Я медленно стаскиваю себя с кресла и шагаю к двери.