– Продезинфицируй.

– Это ты на память оставил?

– Иногда мне кажется, что я самый сентиментальный человек на свете.

Андрей ушел через открытую калитку на улицу. Максим, хотя думал пробыть в храме дольше, не захотел расставаться с болью и поехал домой. Он пришел сюда с тупой, ноющей болью своего существования, с которой нельзя было ни умереть, ни жить нормально, но острой болью, всколыхнутой другом, можно было насладиться.

ГЛАВА «СВОБОДА»

Спустя полтора месяца Алина сидела на кровати, смотрела фильм на компьютере, она уже вполне поправилась. Быстрым, решительным шагом в комнату вошел Дима.

– Я отпускаю тебя. Сумка в коридоре, в ней все твои вещи. Уходи немедленно, пока я не передумал.

Алина в замешательстве смотрела на Диму. Дима старался не отвечать ей тем же и делал все глядя в пол. Он стащил её с кровати, надел на неё тапочки, свою куртку, потащил к двери, надел ей на плечо сумку, открыл дверь, закрыл дверь, посмотрел наконец ей в глаза:

– Но только посмей рассказать хоть кому-то о том, что произошло. И перестань не ладить с законом, потому что иначе тебя рано или поздно убьют. Да, и не попадайся на глаза Артуру, если увидит тебя на свободе, то точно убьет, и тут я уже ничем не смогу тебе помочь.

Алина безразлично смотрела на Диму.

– Ну, вот и молодец, – сказал он.

Открыл дверь, достал из кармана штанов деньги, пятитысячные купюры, доллары, несколько сотен рублей, засунул Алине в карман, возмещение за страдания, усмехнулась про себя Алина, вдруг Дима смутился в конец и принес из кухни шоколадку, положил в карман к деньгам. И снова не смотря на Алину, он вытолкал ее из квартиры на лестничную площадку и захлопнул за ней дверь.

Его решение было настолько неожиданным для Алины, что она забыла бумагу, исписанную ей за недели сидения взаперти. Дима хотел забыться долгожданным сном на своей кровати, а не на полу в маленькой комнате, но увидел листы. Он лег и зачитался.

«Я так хочу написать о радуге, о шоколадном пудинге, о розовом чем-нибудь и мягком. О заботе, о радости, о нежности. Но почему не получается? Я хорошо пишу, вроде бы значит нет ничего сложного в том, чтобы написать о чем угодно. Да, но это что угодно не будет правдой. А зачем лгать тому, что так любишь, тому, что с тобой в трудную минуту, что спасает и вдохновляет тебя – чистому листу бумаги.

Года два назад я захотела вернуться к истокам, к той, которой я была когда-то давно. Я была доброй. Я помогала. Моей мечтой было спасать кого-нибудь от чего-нибудь плохого. Но потом я стала злой, эгоистичной, мизантропкой…

Я старалась, но стать снова хорошей оказалось гораздо сложнее, чем плохой. Я даже решила, что у меня никогда не получится. Что замарать лист – проще простого, но очистить невозможно.

И вот оказывается, что возможно. Только не очистить. Грязь можно соскоблить. Вместе с поверхностью, вместе с кожей, вместе с защитным слоем. И вот я снова думаю о ком-то кроме себя, я умеряю гордость, я правда стараюсь. Я снова белая. Но такая тонкая, тончайшая, чуть шершавая бумага. И её уже не запачкать. Но эта бумага легко рвется. Ей бы нужен панцирь. Но из чего его растить? Из черной краски? Я предпочитаю рваться. Из белой краски? Но эта краска не льется. Я не нахожу этой краски…

Бумага недолжна лежать без дела, она для того, чтобы на ней писали. Но на моем тонком листе уже не написать ничего… ручка протыкает его на сквозь, как только прикасается. Я уже не могу даже понять, хорошее она хочет написать или плохое.

И польза от этого тонкого чистого шершавого листа бумаги – только служить предостережением. И я расскажу всем, кому нужно знать о том, как легко испачкаться, как легко запачкать и как сложно потом стать чистой и как больно будет потом смотреть на того, кого утащил в грязь за собой.

Температура всё меньше, я раскрываю глаза. Я не жалею. Я вернулась к истокам. Но почему пустота рядом со мной. В какой именно момент мы подружились?

Я даже белее, чем была, потому что только через страдание приходит понимание, потому что я была тем, с чем нужно бороться, я знаю все слабые и сильные стороны врага, потому что я была им.

Хотя может я снова заблуждаюсь и теперь я ещё больший враг? Этого мне уже не объяснить даже самой себе. Но порой я чувствую угрозу всему живому, что вокруг, исходящую из меня. Я не потворствую и не противодействую этому, но только потому что я не могу понять, что это. Может мне не стоит слишком широко раскрывать глаза, может мне нельзя иметь много сил, может мне лучше тихо просуществовать ещё пару-тройку десятков лет?»

Оказавшись на улице, Алина простояла на месте минут десять, она ощущала длинную жизнь впереди, столько возможностей, и все будет иначе – еще один шанс, и в тоже время – будто с нее сняли ошейник, но оставили во все той же яме, из которой самостоятельно не выбраться. Куда идти? «Максим пошел нахуй, он ни разу не пришел меня проведать, если бы он действительно хотел – Дима бы его не остановил.»

Алина решила пойти к себе, в квартиру мамы, она огляделась и, увидев название улицы на доме, в котором провела два месяца, покачала головой – десять минут ходьбы до ее дома, 15 минут до квартиры, в которой живет Максим. Придя домой, первым делом она проверила сейф – все ее деньги на месте, везде пыль, она включила музыку на максимальную мощность и стала танцевать, раскидывая Димины деньги вокруг, топча их ногами, она кружилась все быстрее и быстрее, так давно она была без движения, что все в ней накопившееся выплеснулось в дикий танец, спустя пол часа она упала на пол без сил. Еще минут через двадцать спустилась в ларек в подвале дома, заплатила за интернет и заказала еды, включила любимый сериал и не выходила из дома неделю. Все это время она только смотрела кино, ела, спала, танцевала. Раз только развлеклась, когда курьер, пришедший с едой из соседнего мексиканского ресторана, увидел так и оставшиеся разбросанными по полу деньги вперемешку со скитлс и решил на Алину напасть, Алина была не в лучшей своей форме, но и парень был не более, чем длинной жердью, уклон, удар между ног, локтем в голову и боковой в челюсть, она вывела его из строя, представляя, что бьет Диму. Все могло бы закончиться относительно цивильно, но он лежал на полу, не подавая признаков жизни. Она попинала его ногой, осторожно наклонилась, проверила дыхание – ничего. Вроде он не стукался головой об острые грани мебели, что именно с ним произошло Алина не поняла, но он однозначно был мертв. Слезы покатились из ее глаз, это был первый человек, которого она фактически убила голыми руками, хотя дело было, наверное, в пороке сердца или слабых сосудах в голове… ей захотелось позвонить Диме и рассказать, что случилось, сказать, что это только начало, что это он сделал из нее настоящего монстра. И она бы точно позвонила, но ее телефон Дима давно выкинул, нового она не купила, а за домашний не платили много лет. Нужно было избавиться от трупа. Выходить на улицу далеко она все еще не хотела, отвыкла от простора. Кто же мог ей помочь? Капитан. При воспоминании о нем она чуть было непроизвольно не улыбнулась, но тут же взяла себя в руки, эта кощунственная улыбка была бы насмешкой над всеми перенесенными страданиями, перечеркнула бы их – сообщила бы миру, что Алина пережила все и готова жить дальше, готова к радости, к новому, но это было не так, она еще не нажалела себя, она все еще была обижена и зла. Эта улыбка была бы подарком миру, прощением ему за все. Но ему причиталась только месть. За то, что она родилась женщиной, такой маленькой, не переносящей алкоголь, не употребляющей наркотики, потому что жутко боится потерять контроль, не имеющей возможность забыться. Хотя может пора бы взяться за наркоту… но сначала нужно избавиться от трупа. Пришлось заказать телефон по интернету, в ожидании очередного курьера, которого она встретила на лестничной площадке, безумное желание звонить Диме отпало. Делать нечего – Алина набрала брата.