"Черт возьми", — пробормотал кто-то из наших господ, и… из полицейских они превратились в воров. Все четверо поспешили скрыться. Петер швырнул на пол телефон, отворил окна кухни и кабинета и, захватив книги Дюсселя, все четверо скрылись за нашей потайной дверью.

(Конец первой части).

Пара с фонариком могла предупредить полицию. Был воскресный вечер первого дня Пасхи, понедельник — второй пасхальный день, так что до вторника никто из сотрудников в контору не собирался, и нам предстояло все это время сидеть затаившись. Подумать только — две ночи и день, в беспрерывном страхе! Так мы сидели в полной тьме, поскольку госпожа ван Даан в придачу ко всему случайно отключила свет. Мы переговаривались шепотом, и при каждом подозрительном шорохе шипели: "ШШШ — шшш…".

Пол одиннадцатого, одиннадцать — все тихо. И вдруг в четверть двенадцатого снизу шум. Шаги в доме: в кабинете, кухне и потом,… на нашей лестнице. Все затаили дыхание, восемь сердец бешено колотились. Шаги, возня около нашего вращающегося шкафа-двери. Этот момент не поддается описанию.

"Теперь мы пропали", — сказала я, и буквально увидела, как нас и наших покровителей увозит Гестапо. Удары по двери, что-то упало, шаги удаляются: мы спасены! Все еще дрожали, с разных сторон слышался лязг зубов. Мы просидели до пол двенадцатого, не проронив ни слова.

В доме было тихо, но на лестничной площадке перед нашим шкафом горел свет. Не потому ли, что шкаф вызвал какие-то подозрения? Или полиция просто забыла выключить свет? А может, она еще раз придет с визитом? Мы нарушили молчание — в доме явно не было посторонних, разве что охранник у входной двери. Мы все еще тряслись от пережитого, строили различные предположения, и всем понадобилось в туалет. Ведра хранились наверху, можно было использовать лишь металлическую корзину для бумаг. Начало положил ван Даан, потом папа, а мама слишком стеснялась… Папа занес корзину в комнату, где Марго, госпожа ван Даан и я без промедления ею воспользовались. Мама тоже наконец решилась.

Все просили бумагу, к счастью, у меня в карманах был небольшой запас. Корзина воняла, все смертельно устали, минуло двенадцать часов.

"Так давайте спать на полу!". Мы с Марго получили по подушке и одеялу. Марго лежала рядом со шкафом, я — между ножками стола. На полу воняло не так сильно, но госпожа ван Даан все же тихонечко принесла хлорки и накрыла горшок еще одной тряпкой. Страх, шепот, вонь, кому-то опять надо в туалет — попробуй засни! Я была совершенно без сил и с пол третьего до пол четвертого провалилась в сон. Проснулась оттого, что голова госпожи ван Даан лежала на моих ногах. "Дайте мне, пожалуйста, что-то теплое!" — попросила я. Мне дали, но не спрашивай, что. Шерстяные брюки, которые я натянула на пижаму, красный свитер, черную юбку, белые носки и еще гольфы. Госпожа снова заняла место в кресле, а ее супруг улегся на моих ногах. С половины четвертого я все думала и дрожала так, что мешала ван Даану заснуть. Я внутренне готовила себя к тому, что придет полиция, и тогда придется признаться, что мы скрываемся. А кто придет — добропорядочные голландцы или фашисты, и удастся ли подкупить последних?

"Спрячь же радио!" — прошипела мадам.

"Куда же — в плиту? — ответил ее муж — если они обнаружат нас, то радио уже значения не имеет".

"Тогда они найдут и Аннин дневник", — вмешался папа.

"Сожги его", — предложила самая трусливая среди нас.

Этот момент и еще, когда полиция стучала в нашу дверь, были самыми страшными для меня. Мой дневник?! Только вместе со мной! К счастью, папа не ответил.

Нет ни малейшего смысла передавать содержание разговоров: они продолжались бесконечно. Я пыталась утешить смертельно перепуганную госпожу ван Даан. Говорили о бегстве, допросах в гестапо, о том, что надо быть стойкими.

"Мы должны вести себя, как солдаты, госпожа. Ели суждено погибнуть, мы отдадим свои жизни за родину, королеву, свободу, правду и справедливость. Ведь к этому нас призывает голландское радио! Только ужасно, что из-за нас пострадают другие люди!".

Час спустя господин ван Даан поменялся с женой местами, и рядом со мной устроился папа. Мужчины беспрерывно курили, слышались вздохи, кому-то нужно было в туалет, и так продолжалось бесконечно.

Четыре часа, пять, пол шестого. Я пошла к Петеру: мы оба сидели молча и прислушивались, так тесно прижавшись друг к другу, что чувствовали малейшую дрожь наших тел. Иногда мы перебрасывались словами, но больше вслушивались. Между тем, взрослые раздвинули шторы и записали, что надо сообщить Кляйману по телефону: В семь часов было решено ему позвонить. Мы рисковали тем, что разговор услышит охранник, возможно, стоящий у входной двери. Но вероятность возвращения полиции была еще больше. Вот, что мы собирались сказать Кляйману.

"Взлом, приходила полиция, дошла до вращающегося шкафа, но не дальше. Воров, вероятно, вспугнули, и они бежали через сад. Главный вход заперт. Очевидно, Куглер ушел через другую дверь. Пишущая и вычислительная машинки на своем месте — в черном шкафу кабинета. Вещи Мип или Беп, оставленные на кухне, тоже не тронуты. Ключ от второй двери у Мип или Беп, замок, возможно, сломан. Необходимо предупредить Яна, чтобы тот взял ключ, осмотрел контору и накормил кота…"

К счастью, нам сразу удалось дозвониться Кляйману. После этого мы уселись у стола в ожидании Яна или полиции.

Петер уснул. Ван Даан и я лежали на полу, когда внизу раздались тяжелые шаги. Я тихо встала. "Это Ян". "Нет, это полиция", — заговорили все. Шум нашей двери, и влетает Мип. Госпожа ван Даан в тот момент потеряла самообладание и смертельно бледная упала в кресло, она бы наверняка потеряла сознание, продлись напряжение еще минуту. Перед взором Мип и Яна предстала живописная картина, один лишь стол стоило сфотографировать. На нем лежал журнал "Кино и театр", открытый на страничке с изображением танцовщиц, залитый джемом и микстурой против расстройства желудка. Стояли две банки варенья, лежали вперемежку остатки бутербродов, таблетки, зеркало, расческа, спички, пепел, сигареты, табак, пепельница, книги, чьи-то трусы, фонарик, туалетная бумага и много всего другого.

Яна и Мип встретили, разумеется, возгласами и слезами радости. Ян заколотил дырку в двери и поспешил с Мип в полицию, чтобы сообщить о взломе. Мип перед этим нашла под входом на склад записку ночного патруля Слегерса о том, что тот обнаружил дырку в двери, и уже предупредил полицию. Ян решил зайти и к нему.

У нас было полчаса в распоряжении, чтобы все привести в порядок.

Никогда не думала, что за это время можно так много сделать. Мы с Марго застелили постели, сходили в туалет, почистили зубы, вымыли руки и причесались. Потом я немного прибрала комнату и поднялась наверх. Стол уже убрали. Мы накрыли его, приготовили кофе, чай и вскипятили молоко. Папа с Петером вымыли баки (служившие нам ночными горшками) кипятком с хлоркой.

Самый большой из них был наполнен доверху и так тяжел, что его едва подняли. К тому же он протекал, и пришлось подставить под него ведро. В одиннадцать вернулся Ян, мы к тому моменту уже немного успокоились и уселись за стол.

Вот рассказ Яна. Слегерс спал, и Ян поговорил с его женой. Женщина рассказала, что ее муж во время обхода обнаружил следы взлома на нашей двери, позвал агента, и они вместе обошли весь дом. Слегерс — частный ночной патруль, объезжающий каждый вечер на велосипеде улицы вдоль канала, в сопровождении двух собак. Он собирался во вторник проинформировать Куглера.

Полиция еще не осмотрела место преступления, но там все записали и тоже намеривались зайти во вторник.

На обратном пути Ян заглянул к ван Хувену, нашему поставщику картошки и рассказал о взломе. "Знаю, знаю", — ответил он, как ни в чем не бывало — Вчера вечером я проходил с женой мимо вашей конторы и увидел дыру в двери.

Жена не хотела останавливаться, но я все же заглянул внутрь, светя фонарем. Очевидно, я спугнул грабителей, и они и смылись. Но я, на всякий случай, не стал звонить полиции — из-за вас. Я, конечно, ничего не знаю, но что-то подозреваю". Ян поблагодарил и ушел. Наверняка, ван Хувен догадывается о нас, ведь не случайно он всегда приносит картофель не к половине второго, а к половине первого. Славный человек!