Он расправился с большинством застёжек, когда до меня дошло кое-что ещё.

— Мы сейчас в его конструкции, — сказала я, слегка задыхаясь. — Ведь так, разве нет? В конструкции Тени? Разве это не проблема?

— Ты можешь закрыть нас щитами.

— Ты уверен?

— Я уверен, — он проложил дорожку поцелуев по моему горлу, вкладывая свет в свой язык и одновременно распахивая мой костюм спереди. — …Я охереть как уверен, Элли.

Я закрыла глаза, нахмурилась, затем кивнула.

— Ладно.

Едва дождавшись моего ответа, он сдёрнул костюм до самых моих ног. Он помедлил ровно настолько, чтобы расстегнуть застёжки ботинок и по очереди стащить их с моих ступней, пока я балансировала, опираясь руками на его спину. Затем он расстегнул молнии и сдёрнул костюм с моих лодыжек.

Его руки оказались на моём теле ещё до того, как он уложил меня на одеяла. Он едва оторвался от меня для того, чтобы стащить с меня майку и трусики.

В отличие от моего костюма его экипировка делилась на рубашку и брюки — отчасти потому, что комплектов другого типа не хватало, но в то же время из-за его роста. И всё же я запуталась, расстёгивая последние застёжки его жилета и пытаясь стащить его с Ревика. Оружие по-прежнему оставалось на нем, так что мне пришлось справиться с ремнями плечевой кобуры, и только потом я переключила внимание на его штаны и стащила их вниз.

Он не ждал, пока я закончу.

Я ещё возилась с его рубашкой, когда он скользнул между моих ног, рукой придерживая член. Он издал низкий стон, прижавшись лицом к моей щеке, и тут же вошёл в меня.

В те несколько секунд я забыла обо всём — включая то, что я должна прикрывать нас щитами.

Через несколько секунд я приложила все усилия для этого, но сосредоточиться было почти невозможно. Ревик притягивал меня сильнее обычного, боролся с любой частью меня, которая сопротивлялась его свету. Боль прострелила моё тело, когда он хрипло ахнул мне в шею, стараясь получить больше моего света, а его ладони дёрнули мои бёдра, заставляя выгнуть спину.

Я осознала, как мало времени мы проводили вместе.

Когда он вошёл в меня ещё жёстче, я застонала, вцепившись в его руки.

Я забыла про Тень, про тот факт, что мы посреди военной операции. Я забыла Джона, Касс, всё случившееся в Сан-Франциско, все те вещи и людей, от которых нам, возможно, придётся отказаться. Вместо этого я вспомнила прыжок с парашютом, то ощущение умиротворения — его смех с облегчением, и как он держал меня, когда мы приземлились.

Его боль усилилась.

Ревик снова вошёл в меня и обхватил рукой мою талию, чтобы проникнуть ещё глубже. Я опять ощущала ту спешку, почти одержимость, пока он пытался заставить моё тело и свет подчиниться. Я на самом деле не хотела с ним бороться, так что осознала, что расслабляюсь, позволяю ему получить желаемое.

Мой свет смягчился, моё тело обхватило его…

Ревик издал тихий звук, вновь входя в меня до упора и полностью удлиняясь.

Он замедлился, стал двигаться с той нарочитостью, которая усиливала боль. И он начал говорить со мной, держа губы у самого уха, подчёркивая слова хриплыми вздохами. Он контролировал своё тело, крепко держа меня и замедляясь всякий раз, когда один из нас приближался к грани. Чем дольше он делал это, тем сильнее ухудшалась его боль, и вот я уже не могла ничего чувствовать.

Затем, вот так же внезапно… всё изменилось.

Я должна была сообразить, что это.

Я должна была сообразить. Раньше, имею в виду.

Однако это подкрадывалось постепенно, сбивая меня с толку, заставляя усомниться в том, что я ощущала. Его свет изменился вокруг меня, та тёмная, ожесточённая частота просачивалась медленно, как масло в плотную ткань. В моём свете искрили реакции, почти паника, которую я не могла опознать. От боли становилось сложно думать о том, что это такое, как определить цель…

Пока я не ощутила, как под ним раскрывается то тёмное пространство.

Я ахнула, подавляя ужас. Я ощущала, как эта тьма притягивает его сильнее, чем меня.

Там жила тщетность. Надежда умерла, и свет вместе с ней.

Там он был один. Там он был сломлен и пытался не упасть.

Хуже того, я знала это ощущение. Я помнила его по резервуару. Я помнила его по времени до этого, когда мы ещё жили с Салинсом.

Эмоции вплетались в его боль, и я ощущала, как этот каскад омывает меня, купает во всём, что он думал и чувствовал последние несколько дней. Я чувствовала, как он ищет то же самое во мне, пока я не почувствовала, как моё беспокойство о Касс отражается обратно, а вместе с ним мой страх за Джона, всё, что я думала и чувствовала в Сан-Франциско — о том, что Джейден умрёт, о встрече с Анжелиной, Фрэнки и Сасквочем, мой ужас при мысли, что Дитрини убьёт Ревика или сильно навредит ему прежде, чем я успею его остановить.

Его боль усилилась. То тёмное ощущение тоже ухудшилось.

Мои пальцы впились в его спину, когда его эмоции ударили по мне ещё сильнее.

Дитрини. Боги, как он ненавидел Дитрини.

Там жило намного больше чувств, чем он позволял мне ощутить, ещё до свадьбы. Я замечала вспышки того, что он видел во время той гибернации, вспышки из Пекина вперемешку с отчаянием из резервуара. Всё это искажало его боль разделения в нечто более давнее и ожесточённое, холодное от недоверия и ненависти.

Тот ясный, прекрасный, интенсивный сине-белый свет Ревика погас.

Тьма заполнила те пробелы — ощущение, что он никогда от этого не сбежит, никогда не покинет того места, и ничего никогда не станет лучше. Я чувствовала, как он затерялся в том видении себя. Боль разделения смешалась со страхом быть заброшенным, и такого сильного страха я не ощущала от него уже несколько месяцев.

Он ненавидел то, что Дитрини сделал со мной.

Он ненавидел то, какой покорной я была с ним, сколько я ему позволила. Он ненавидел это, но в то же время это возбуждало его, и за это Ревик ненавидел себя ещё сильнее. Ненавидел себя и меня за то, куда хотел отправиться его свет. Логически он понимал, что это не моя вина. За свои годы он соглашался на вещи и похуже. Он соглашался, и временами это ему даже нравилось. Он также бывал в местах, где не чувствовал себя в безопасности, где соглашался на подобное, просто пытаясь выжить…

Он ревновал к Врегу.

Оба этих чувства ранили меня настолько, что я впилась пальцами в его спину, затем обхватила одной рукой его затылок.

Когда то тёмное ощущение усилилось, я уже не могла молчать.

— Перестань! — я уставилась на него, тяжело дыша. Мой свет распалился жаром. — Чёрт подери, перестань!

Я заставила его прекратить то, что он делал в физическом плане. Его боль усилилась.

Она сделалась такой сильной, что свет в его радужках вспыхнул, делая их ярко-зелёными. Я заставила его посмотреть на меня, и Ревик поморщился, закрыв глаза и шевельнув бёдрами.

— Всё хорошо, — он покачал головой. — Всё хорошо, Элли… позволь мне закончить.

— Не хорошо! Какого чёрта с тобой происходит?

— Боги, позволь мне закончить… пожалуйста…

— Нет! Сначала скажи мне, почему! Откуда это взялось?

Он покачал головой, крепче стискивая меня руками. Его глаза остекленели за шоком того зелёного света. Несколько долгих секунд я не думала, что он мне ответит.

Затем он сердито выдохнул и крепче сжал ладонь в моих волосах.

— Ты имеешь в виду Врега? — отрывисто спросил он.

— Конечно, — сказала я. — Без проблем. Начни с этого.

Ревик покачал головой, стиснув зубы.

— Ты тоже ревнуешь, Элли. Не знаю, почему, бл*дь, ты сваливаешь всё на меня…

— Я ничего на тебя не сваливаю. Я спросила, почему сейчас… откуда это взялось. Почему, чёрт подери, ты ревнуешь к Врегу?

Его взгляд посуровел. Ревик как будто собирался заговорить, затем покачал головой. Он посмотрел мне в глаза, и я увидела там холодность, которая заставила меня вздрогнуть.

— Он тебя привлекает, — сказал он. — Ты привлекаешь его. Я это знал. Я знал это в Китае. Он наблюдал за тобой всё то время, что мы трахались перед ними… он смотрел, как ты кончаешь, — его лицо ещё сильнее ожесточилось, и очередной осколок боли заставил меня вздрогнуть. — …Пялился на тебя в той бл*дской одежде. Неделями… месяцами.

Посмотрев на него, я растерялась.

Не только от того, что он сказал, но от того, что я ощущала в нём; от того, как его глаза сияли как зеркала, даже переполненные всем тем светом.

Я силилась найти слова, затем сдалась и открыла свой свет, стискивая его руки, чтобы удержать рядом. Я открыла своё сердце и боролась с ним, когда он отказался меня впускать; боролась с собственным страхом, когда вспомнила и это тоже — каким закрытым он мог быть, когда решал, что мне нельзя доверять. Я ощущала в нём стыд и что-то вроде ожесточённой злости на себя. Из его света выходили вспышки, злость на то, что он вообще что-то мне сказал — злость на то, что он ощущал эти чувства.

Там жил стыд, но в то же время обида, холодная злость на то, что я могла так сильно ранить его, что я так мало заботилась о том, как обошлась с ним и в Нью-Йорке, и в Пекине.

Я чувствовала, как он пытается добиться, чтобы я оставила его в покое, позволила ему дотрахать меня. Эта часть Ревика хотела, чтобы я просто заткнулась, ушла, перестала пытаться, чтобы он почувствовал себя лучше…

Я сильно ударила его в грудь.

Так сильно, что его взгляд вернулся ко мне, а боль сделалась ещё резче. Я видела, как в его глазах проступает то хищное выражение, и он как будто невольно выгнул спину. Его член во мне сделался ещё твёрже, и моя собственная боль обострилась.

Я стиснула зубы.

— Ты предпочитаешь, чтобы я била тебя вместо того чтобы показывать, как я тебя люблю? — спросила я. — Серьёзно?

Он лишь смотрел на меня с неизменным выражением лица.

Что-то в этом выражении тоже было знакомым — слишком близким к тому, что я помнила по времени проживания с Повстанцами. Он смотрел на меня так же, как после той личной встречи с Салинсом и на самолёте до Китая. Он смотрел на меня так, как он смотрел в резервуаре, когда страдал от разъединения с Дренгами.