В небе клубилась облачная мгла. Неподалеку от их стоянки пряталась в ночи река, выдавая свое присутствие молочной дымкой и редкими всплесками. Когда Хантре ходил за водой, он почувствовал чей-то изучающий взгляд и успел заметить бледное, как утонувшая луна, лицо в ореоле колышущихся волос. Русалка тут же исчезла, даже не попытавшись утянуть его на дно. Впрочем, он ведь бывший Страж: говорят, им это не грозит. А если утянут Эдмара, сами потом будут не рады и сбегут из здешних мест, подальше от такого соседства.

Вода бурлила в котелке, дожидаясь картошки, которую выменяли в деревне на заводного зайца с барабаном. Пока чистили, Хантре два раза порезался. Похоже, никогда раньше этим не занимался. Зато Тейзург управлялся с картофелинами с нарочитой жеманной изысканностью, словно предавался модной забаве в аристократическом салоне, но при этом работал быстро – в результате он и разделался почти со всеми корнеплодами.

Мастер Бруканнер смотрел на обоих с неодобрением: один растяпа, другой позер – удружили ему боги спутниками!

– Хантре у нас белоручка, – доверительно сообщил Тейзург. – Н-да, картошку чистить – это тебе не врагов отправлять в серые пределы…

– Я же не зарабатывал на жизнь, как ты, помощником повара в трактире, – огрызнулся Хантре.

– На жизнь я зарабатывал не этим. Рассказал бы, чем, но не хочу мастера Бруканнера шокировать. Как-нибудь наедине расскажу, со всеми пикантными подробностями… Зато я, как ты знаешь, искупался в Лилейном омуте и помню свои предыдущие воплощения – чем я только ни занимался, чему ни учился… Вначале я чуть не сошел с ума, но миру Сонхи несказанно повезло – этого не произошло, не то страшно представить, чтобы бы здесь сейчас творилось.

– Слыхал я об этом Лилейном омуте, – осуждающе заметил подрывник. – Зачем же вы, сударь, туда купаться полезли?

За это предприятие ему платил не Тейзург, а бартогское правительство, заинтересованное в восстановлении легитимной власти в Ларвезе, и теперь он разговаривал с бывшим нанимателем без прежнего политеса.

– Выбирать не приходилось, меня утопили. Это похоже на безумие: проваливаешься внутрь себя на невообразимую глубину, захлебываешься самим собой… Но я вынырнул. А тебе, Хантре, в Лилейный омут нельзя, и если вдруг надумаешь там искупаться – я костьми лягу, посажу тебя под замок, но туда не пущу. Ты не выплывешь, тебя погубит чувство вины. То, что для меня всего лишь информация, которую я пропускаю сквозь себя, как любую другую, для тебя стало бы камнем на шее. Хотя создавали Лилейный омут как раз на тот случай, если очередной Страж Мира сбрендит, это было уже после того, как ты ушел из Сонхи. Очаровательный парадокс, не правда ли? Мастер, где у нас соль и специи? Хантре, ты лучше сиди смирно и ничего не трогай, ты ведь так посолишь, что плакал наш ужин, это тебе не крыску в подвале схарчить.

Хантре боролся с естественным желанием врезать ему, чтобы наконец-то заткнулся. Тейзург наслаждался его реакцией, но вдруг решил пойти на попятную и сменил ухмылку на примирительную улыбку:

– Мастер, он об этом не помнит, но в том мире, где он жил до возвращения в Сонхи, ему не приходилось самостоятельно готовить еду.

– Так ты, парень, из аристократов? – догадался Бруканнер. – То-то наружность у тебя аристократическая, хоть и рыжий… Небось привык, чтобы вместо тебя все делали слуги?

– Механические, – дополнил Эдмар. – Там всю рутинную работу за людей выполняют машины. Сплошное царство техники.

– Правду говорите? – единственный глаз мастера так и вспыхнул живым интересом. – Эх, побывать бы там да на те машины посмотреть…

Хантре попытался что-нибудь вспомнить о том мире – наверное, похожем на Бартогу – но сразу появилось ощущение, что там не было ничего по-настоящему реального. В Сонхи он дома, зачем ему чужие миры?

Амуши освоились в Аленде и вовсю охотились на горожан. Булыжные закоулки, подворотни с лепными арками и мусорными кучами, завешанные бельем дворики, аллеи парков, дровяные и каретные сараи – это для них такие же угодья, как пустыня, степь или те глинобитные городишки, в которых заправский путешественник Шнырь побывал минувшей зимой за компанию со своим господином.

И ладно бы нападали только на людей – нет же, городской народец эти злыдни тоже притесняли и мучили! Одни снаяны их не боялись, но снаяна, чуть что, обернется зыбким туманом, утечет сквозь пальцы, а после придет к тебе в сон поквитаться – дураков поищите с ними связываться, когда и без них хватает, кого обижать.

Мудрые тухурвы попрятались: если тягаться с амуши в колдовстве, еще неизвестно, чья возьмет. В крухутаков пришлые супостаты пуляли из рогаток, устраивая засады на крышах алендийских домов. Залепит камнем, а потом выскочит и давай кривляться, словно долговязое огородное пугало отплясывает победный танец, молотя босыми пятками по черепице.

Люди их не видели, но слышали шум и пугались. Правильно делали, что пугались. Однажды на глазах у Шныря какая-то тетка выскочила на балкон верхнего этажа, стала задирать голову и браниться – мол, кто там балует? Решила, что пьяные трубочисты. А пугало, свесив длинную тощую руку, хвать ее за волосы, втянуло наверх и без проволочек пообедало. Она так и осталась лежать на крыше, растерзанная, вся в кровище, на радость слетевшимся воронам и к ужасу других жильцов дома.

Как у зверей на хищника найдется другой хищник, так и на амуши нашелся охотник: олосохарская ведьма, которая ходила по улицам под видом небогато одетой субтильной барышни в очках с синими стеклами. Ее украдкой сопровождал храбрый Шнырь. Он помогал Хеледике прятать то, что оставалось от амуши, и выпросил дозволение брать себе их побрякушки, если это не амулеты. Надеялся, что рано или поздно попадется что-нибудь золотое. Пока не везло: золоченой дребедени полно, а настоящего золота, годного для откупа – нисколечки.

Ведьма оказалась жестокой и ловкой хищницей, а все равно с ней было даже вполовину не так интересно, как с господином. Она убивала амуши, чтобы защитить людей. Сама сказала. Вот бы она этим занималась из какой-то своей выгоды или ради удовольствия, а толку-то защищать тех, кто ничем тебя не отблагодарит, кто тебе совсем даже не понравился? Как та здоровенная молочница, которая едва не толкнула девушку своей тележкой с бидонами, а Хеледика четверть часа спустя отбила ее у людоедов. Невоспитанная мордатая тетка осталась лежать в луже разлитого молока, так и не узнав, кто ее спас – ведьма навела чары, от которых она сомлела. Стоило ли ради нее стараться? Не понимал этого Шнырь, хоть ты тресни.

Господин Тейзург защищает Крысиного Вора и готов из-за него рисковать, но это же его Крысиный Вор! Не чей-нибудь, а его. Только говорить об этом рыжему ворюге ни-ни, он и так злой, а если сказать, что он чей-то, еще пуще обозлится. Такие, как он, не любят быть чьими-то. Хотя на самом-то деле он господинов, потому что господин так решил, и, стало быть, на малую толику шнырёв, ха-ха! Когда защищаешь свое, это совсем другое дело, а для чего защищать все подряд? Это как в холодную пору вытащить на улицу плиту с кухни да растопить, захотевши обогреть весь квартал.

– Зачем тебе это надобно? – не выдержал в конце концов Шнырь, приготовившись изобразить паиньку, если она заругается, или стрекануть, если вдруг осерчает – с ведьмами держи ухо востро.

Они сидели в темной комнате с перекошенной порезанной картиной на стене, луной за разбитым окном и затоптанными гобеленами на полу, лицо Хеледики занавешивали мерцающие волосы.

– Как бы объяснить, чтоб ты понял… Мне нравилась та Аленда, которая была раньше, и мне совсем не нравится эта Аленда, в которой шаклемонговцы и амуши делают, что хотят. Это не их город. Амуши здесь не место, у Аленды есть свой народец.

– Уж это верно! – горячо поддержал Шнырь. – А то они всяко нас обижают, глумятся над сиротинушками… Сколько времени у тебя уйдет на то, чтобы их всех извести?

– Я не знаю, сколько их. Пока я прикончила семнадцать. Каждый раз, когда я убиваю кого-то из них здесь, взамен появится на свет новый амуши – в тех краях, где им положено находиться. Хотелось бы надеяться, что рано или поздно они у Лормы закончатся.