– Мама… – испытав неловкость и смущение, Марк стал оправдываться. – Мама, я хотел найти одну вещь и случайно нашел вот это свидетельство… Разве папа женился дважды?

«Слава Богу, он не узнал всего!» – подумала Марина, чувствуя, что страх уходит.

– Да как ты посмел здесь рыться! – возмущенно воскликнула она. – Ты что-нибудь клал сюда? Разве здесь твои вещи лежат?

– Мама…

– Замолчи! Сколько раз и я, и отец говорили тебе, внушали с детства, что нельзя лезть в чужую личную жизнь, читать чужие письма… Как ты посмел?

Марк был поражен. Он впервые видел свою мать в такой ярости и не мог понять, из-за чего она так злится. Что плохого он сделал, если, случайно заглянув в секцию, обнаружил, что у отца когда-то была другая? Он же не маленький ребенок, в состоянии понять…

Но Марина, переволновавшись при мысли, что Марк узнал все, так тщательно скрываемое ею и мужем, не могла остановиться. И чтобы не услышать вопросов и возможных обвинений Марка, отвлечь его внимание, Марина обвиняла сама.

– Я прихожу домой на обед и вижу, что мой сын копается в моих и папиных личных вещах! – продолжала она. – Мне стыдно за тебя, Марк. Я на многие твои дела закрывала глаза, но такого не ожидала… Неужели зря я столько сил потратила, воспитывая тебя?

– Перестань, мама, я вовсе не читал этих писем! Я даже не доставал их из пакета, вот они все лежат…

– Дай сюда! Еще не хватало, чтобы прочитал! – мать с раздражением вырвала из рук Марка пакет. – Я не хочу с тобой даже разговаривать после этого. Все расскажу отцу.

– Мама, ты забываешь, что мне двадцать восемь лет, – сказал Марк, которому надоело, что ему читают мораль как ребенку. – Я не маленький мальчик…

– Ты хуже маленького мальчика! – оборвала мама. – Маленький мальчик еще не знает, что хорошо, а что плохо, а ты… взрослый человек… Мне стыдно за тебя.

Будь на месте матери отец, Марк бы, недолго думая, ответил в полную силу испытываемой злости. Еще он должен оправдываться, потому что раскрыл их ложь, причем случайно! Но это была мама, и ей Марк грубить не мог. Поэтому он просто ушел.

Обида и горечь стелили взгляд Марка, он шел куда-то и все думал, думал… Вся жизнь казалась ему никчемной, глупой, бесцельной. Вот прожил двадцать восемь лет, а чего достиг? Неуверенность не давала как-то изменить жизнь.

Тяжелые детские воспоминания, когда Марк чувствовал себя всему чужим и всему посторонним: среди семьи, среди одноклассников… Вечное немного холодное отношение к нему отца и какое-то заискивающе-приторное внимание мамы. Ни одного Маркова промаха не было пропущено мимо глаз. Лешке везло – с него спрашивали не так строго, ему больше было позволено и на его проступки часто махали рукой, мол, это же Леша – разве он может что-нибудь не отколоть? А Марка словно образцовым ребенком хотели видеть – чтобы ни одной ошибки, ни одной глупости…

Что больше всего удивило: с возрастом Лешка как-то меньше начал «откалывать». Не ходил никуда, не увлекался запретными вещами вроде сигарет и спиртного, а сидел дома и решал сложнейшие примеры по алгебре или задачи по физике, думал после школы поступать в институт… А Марк наоборот пустился во все тяжкие: пиво, сигареты, марихуана, лихачества на дискотеках, девочки… На учебу предполагалось забить – не сушить мозги в университете, а после техникума сразу пойти работать. И здесь отец не нажимал, понимая, что вчерашний мальчишка, ужасно боявшийся сделать что-нибудь не так, сегодня стал трудным подростком, который, скорее, склонен делать назло, если ему запрещать, чем молча повиноваться.

И удачно так сложилось: по окончании девятого класса Марку было всего пятнадцать лет, так как в школу он пошел, не добрав двух месяцев до семи лет. С первого же раза поступил: способности позволили получить достаточно хороший аттестат, а умение втираться людям в доверие убедило комиссию, что его следует принять учиться в техно-механическое училище в Бресте. Далековато от родного Березино, но тем лучше. Мама поволновалась и согласилась.

Студенческая бытность оказалась прикольной. По выражению «От сессии до сессии живут студенты весело». Немного голодно, правда, потому что соседи по комнате в общаге считали, что в «их котле все общее» и не гнушались очистить чужой шкаф или сумку. Марк был по-другому воспитан и не решался на воровство. Но так было только первых полгода. Потом, научившись у товарищей, без стеснения залезал в тумбочку соседа (очень часто в отсутствие того) и разживался сахаром к чаю, маслом на бутерброд или просто хлебом (когда лучшего не было, а поесть очень хотелось). А потом умудрялся и подзаработать на какие-нибудь маленькие удовольствия. К примеру, если раньше ходил в клубы только через знакомых, чтобы не платить, то теперь мог позволить себе роскошь в виде билета для себя и нравящейся девушки. Хватало на достаточно приятные вечера в ресторанах, на тот же косячок (если хотелось).

Примерно тогда Марк и с Алиной познакомился. Она училась в Бресте и жила у тети. Потом было два года в армии в Борисове, потом женитьба, развод…

А теперь он вдруг узнал, что отец был женат дважды. Марк чувствовал себя неприятно, потому что считал, что не имел права лезть в жизнь родителей. Хоть и сделал это не нарочно – просто его слишком заинтересовала фотография девушки – все равно было ощущение неловкости. Но еще неприятнее было понимать, что те, кому верил всегда, лгали и скрывали достаточно серьезное и важное событие. Причем сколько себя помнил Марк, родители внушали ему, что лгать плохо, а в семье и вовсе недопустимо, и утаивать правду нельзя… Выходит, они говорили одно, а сами делали другое. Зачем?

Марк остановился и огляделся по сторонам, почти ничего не видя кругом. И среди многих накативших воспоминаний всплыло одно. Давнее. Однажды, когда он чего-то там набедокурил, и отец с матерью его ругали, Марк не выдержал и выкрикнул в ответ: «Вы что – меня в приюте взяли? Я у вас такой плохой, хуже меня нет созданий на свете, а вы такие хорошие… Откуда я у вас взялся, такой ужасный? Не иначе, как из приюта!» Его тогда поразила реакция родителей. Они молча и с ужасом смотрели на него. Этого их страха Марк не понял до сих пор.

Ксюша утром с трудом открыла глаза. Не то, чтобы слишком хотелось спать – просто было ощущение какой-то слабости, болела голова. Ночью девушку мучила бессонница, было как-то душно, а стоило сомкнуть глаза, как рядом будто раздавался голос, зовущий ее по имени. Ксюша подхватывалась на кровати, садилась, смотрела в темноту. Но как только Ксюшина голова касалась подушки, и веки начинали слипаться, голос раздавался снова. И так продолжалось почти до утра.

Хорошо, что не нужно идти на работу сегодня. Ксю завернулась в одеяло до подбородка, закрыла глаза. В висках бились молоточки. «Что со мной?» – подумала Ксюша. Последние полторы недели – как раз с того дня, как сбежала из дома Кэт, Ксюшу мучила странная слабость, особенно по утрам. Тяжело было поднять голову с подушки, часто не хотелось есть, в обед клонило в сон, а к вечеру схватывала кошмарная головная боль. Ксю старалась не обращать на это внимания: прикидывалась веселой, через силу что-то ела, пила кофе для поддержания тонуса, поэтому никто не догадывался, что ей часто бывает плохо. Но такого состояния, как сегодня, не было раньше никогда. К шуму в ушах и молоточкам в висках, какой-то общей слабости прибавилось давящее, угнетающее чувство апатии.

«Катька, что ты с собой делаешь? – мысленно спросила Ксю у сестры, подумав, что, возможно, проблемы у Кэт. – Что с тобой происходит?» Но никакого ответа, даже на уровне подсознания Ксюша не получила. И чего никак не могла понять: она не видела Катиного лица. Обычно ведь если с Кэт что-нибудь случалось, Ксю всегда узнавала, что что-то плохое именно с Катей. А сейчас просто было ощущение, что кому-то очень трудно, даже больно, но вот кому…

Ксю провела в постели весь день. Бабушке сказала, что плохо спала ночью и просто хочет отдохнуть.