Обещала. Последние несколько лет я прекрасно справлялась со своими чаяниями. Спрятала их так глубоко в себя, что почти забыла об их существовании.

За то время, я даже отклонила два звонка в середине ночи от Пэтти и бригады трансплантологов. Каждый раз на следующее утро я словно раскаченная качелями пыталась убедить себя, что это не он. Хотя там никогда и не было моего сына.

Но за последние несколько недель контроль становился всё слабее и слабее, и я действительно убедила себя в том, что возможно сейчас все будет иначе.

— Ты называешь дерьмом нахождение моего сына! — выдохнула я, крепко сжав руль и пролетев перед жёлтым светом светофора.

— Нет, Шарлотта. Это дерьмо называется наказание самой себя, — успокаивал он, прежде чем проткнуть мой образовавшийся пузырь счастья. — Это не он.

Разочарование вспыхнуло во мне.

– Ты этого не знаешь! Если Лукас ещё жив, однажды он окажется на операционном столе. И, чёрт возьми, Том, я буду рядом с ним, когда это произойдёт.

— Милая, — нежно ответил он.

Я глубоко вздохнула, запрещая его негативным мыслям заглушить тоненькую ниточку оптимизма, появившуюся по истечению многих лет.

— Это он, — решительно ответила я.

— Это не…

— Но что если он? Разве он не стоит того, чтобы проверить?

Том невесело рассмеялся.

— Что же мы проверяем, Шарлотта? Ребёнка? Того, кто станет донором? Хочешь, чтобы я появился там и допросил его перепуганных родителей? Защелкнуть на их запястьях наручники и притащить их в участок, из-за того что их сын того же возраста и группы крови, что и твой малыш, которого у тебя украли десять лет назад?

— Да! Именно поэтому я хочу, чтобы ты приехал! — закричала я, понимая, как иррационально это звучит, но я уже была не в состоянии остановить себя.

— Что ж этого не будет. В этом мире каждые родители ребёнка, который стоит в реестре доноров, не являются подозреваемыми.

Это было то, в чём мы никогда друг с другом не соглашались. Я была убеждена, что они виновны. Бригада трансплантологов из центра трасплантации при университете Эмори хорошо меня знала. Я попросила об услуге, после того как получила предупреждение о прибытии пациента, похожего по описанию на Лукаса. Я презирала жалкие взгляды, брошенные мне вслед при моём бешеном появлении в изможденном состоянии, но это стоило того, чтобы заполучить драгоценные звонки.

Я продолжала нарушать все правила дорожного движения, известных человечеству, выехав на автостраду.

— Ты приедешь или нет?

— Не делай этого, Шарлотта, — низким голос, почти как отец, предупреждал он. — Езжай домой.

— Нет, пока я не увижу его. Я узнаю, если это будет Лукас.

Его голос стал громче.

— Не приближайся к больнице.

— Мне нужно там быть, Том.

— Шарлотта! — закричал он, но я уже завершила наш разговор.

Бросив телефон на заднее сиденье, я сосредоточилась на дороге. Телефон неоднократно звонил мне по дороге в больницу.

Сердце билось где-то в горле, я выскочила из машины и бросилась к входным дверям. Желудок скрутился в узел, но я даже не замедлилась, а лишь поспешила вглубь больницы, просканировав мой бейдж, где было необходимо преодолеть зоны ограниченного доступа. Медсестры разговаривали, когда я пересекала коридор, мои туфли скрипели о плитку пола с каждым пошаркиванием. Волнение и ожидание толкали меня вперёд, разум переполнился вероятностями.

И все они были положительными.

И все они в конечном итоге заканчивались пробуждение от ночного кошмара.

Но когда я вцепилась в простынь, чуть-чуть приподняв её, я поняла, что мой ночной кошмар только-только начал набирать оборот.

Три пары глаз уставились на меня.

Все они были синими.

Двое из них совпали.

Но ни один из них не был Лукасом.

Я ахнула и прижала ладонь ко рту, когда десять лет боли, надежд и разрушительного горя столкнулись, слились друг с другом, а затем, объединив усилия, организовали миссию, название которой «раз и навсегда прикончить меня».

Мама ребёнка поднялась на ноги, её лицо было обеспокоено.

Я не могла представить о том, как я выгляжу сейчас снаружи, но внутри образовалась как будто воронка, опустошая всё.

— Вы в порядке? ё спросила она.

Мой стеклянный взгляд скользнул по ней, мои руки тряслись, а колени подгибались.

Одно слово.

— Нет.