«Карма — та еще сука», — такой была следующая подпись, прямо над черно-белым УЗИ снимком.

— Это ты, — прошептал мне на ухо Блейк.

— Да, — монотонно ответила я. Это я, и моя мама была влюблена в Барри Холдена. Тяжело было смотреть на фотографии мамы с разбитым сердцем и, как она переживала все это в одиночку. Отчаянные попытки связаться с ним на протяжении всей беременности были подписаны оскорбительными надписями над фотографиями подавленной женщины.

«Три месяца, а ему по-прежнему плевать», — фото мамы с рукой на животе.

«На шестом месяце, и мой номер теперь заблокирован», — снимок разбитого беспроводного телефона на полу и вмятина на стене. И я была уверена, что разбила она его ногой, судя по многочисленным кусочкам и деталям, валявшимся вокруг.

«Как я могла быть такой глупой?» — фотография с грудой подарков, брошенных в самодельный костер. Плюшевый мишка, несколько CD дисков, толстовка, билеты, театральные программки и старая книга.

«Я так сильно по нему скучаю», — это чье-то фото, вырезанное из журнала и вклеенное в альбом. Печальные глаза и стекающая черная тушь.

«Господи, как больно», — на следующем снимке опять была не моя мама. Это было изображение девушки на коленях, молящейся небесам с протянутыми руками. Я чувствовала ее отчаяние, агонию и опустошение, но это была боль не незнакомки, а моей мамы. Она действительно любила Барри Холдена. Она никогда мне об этом не рассказывала. По ее словам, это был всего лишь летний роман.

«Я не могу сделать это в одиночку», — на следующей фотографии моя мама была очень грустной. Судя по размеру ее живота, я должна была родиться очень скоро.

«Господи, я все испортила для Дженни Линн», — четыре фотографии Дженни: одна — смешная с респиратором на голове; другая — в ручье с закатанными джинсами; третья — сидя на коленях моей матери и играя на пианино, и четвертая — с ее отцом.

«Позвони мне, чертов ублюдок!» — еще один разбитый телефон, этот белого цвета.

«Да и пожалуйста! Ты мне не нужен», — это был снимок Барри без рубашки с улыбкой в глазах и на губах.

Фото было разорвано на семь кусочков и склеено скотчем обратно.

«Я думаю, что ты — ничтожество», — надпись была сделана под статьей об открытии Зазен Ризорт в Питтсбурге, в которой говорилось, насколько жители города взволнованы новыми рабочими местами и реконструкцией целого квартала. И фото Сары с Барри и Дженни.

«Надеюсь, ты будешь гореть в аду!» — еще одна статья: «Зазен Ризорт открывается в Чарльстон».

«Это девочка. Как вам имя Макайла?» — новое фото УЗИ. Стрелочка указывала на определенную часть тела, подтверждая, что это девочка.

«Святой Боже на небесах. Я влюбилась. Вполне возможно, впервые в жизни. Я же говорила, что ты мне не нужен...» — слова были написаны прямо над ее головой, и на последних двадцати страницах альбома надписи стерты. Больше не было печали, больше никакой боли и никакой мольбы. Одинокое разбитое сердце исцелилось. Моя бабушка стояла у больничной кровати и целовала новорожденную малышку, которую держала моя мама, в голову. Целовала меня.

На самой последней фотографии была я, и надпись гласила: «Это любовь всей моей жизни. Может, я и не последовала за своей мечтой в Вегас, но у меня теперь есть кое-что получше.

Для меня не существует ничего, кроме этой девочки. Я только что записалась в школу для подготовки медсестер и, должна сказать, немного этим взволнована. Я буду продолжать играть, и когда-нибудь буду выступать в Чикагском симфоническом оркестре.

А пока, я собираюсь заниматься этим прекрасным маленьким человечком. Я ее так сильно люблю и, завершая свой год, заявляю следующее:

Я, Виктория Рэйн Карли, провела лучший год в своей жизни. Я являюсь идеальным примером человека, который благодарит Бога за не отвеченные молитвы. Это того стоило, и я не задумываясь сделала бы это снова».

Вздохнув, я зарыла альбом.

— Моя мама любила его. Почему она мне об этом не рассказала?

— Не знаю, думаю, это было серьезнее, чем просто летний роман, — Блейк притянул меня ближе к себе и поцеловал в щеку.

— Несомненно. То есть, я же родилась в сентябре, и почему я не подумала об этом раньше? Она забеременела мной где-то в январе, следовательно, ее летний роман длился дольше, чем то лето.

— Ты ведь знаешь, что он ответит на любые твои вопросы?

— Думаешь? Думаешь, он знал об этом? Я имею в виду, мама пыталась рассказать ему с самого начала.

— Нет, не думаю, что он знал. Барри — хороший человек. Это правда. Он бы позаботился о тебе, даже если бы ему пришлось скрывать это он нее.

— Твоя очередь. Расскажи мне, что было после того, как ты потерял отца.

— Я полагал, что просто помогу тебе избавиться от этих баскетбольных шорт.

— Может, я и позволю тебе это... Если ты закончишь свой рассказ.

— Нет, достаточно для одного вечера. Я все еще не видел тебя маленькой.

— Ты тянешь время, и ты видел. Я была манипуськой.

— Ты и сейчас крохотулечка.

— Блейк...

— Я больше не хочу об этом говорить. Это бессмысленно. Пойдем спать. Завтра у меня трудный день.

— Ладно, оставайся лицемером. Я иду спать.

— Ты не можешь сказать такое и уйти, — Блейк крепче сжал меня, не позволяя сбежать. — Что это значит? Почему это я лицемер?

— Как часто ты об этом говорил? О том, что случилось с Дженни?

— Не часто. Никогда. Ни разу. И меня это вполне устраивает. Я могу рассказывать Пи истории о ней, когда вспоминаю что-нибудь интересное. Разве не в этом смысл? Ты ведь об этом и говорила.

— А ты говорил... Что я не хочу смотреть на старые фотографии по какой-то причине. Ты хотел, чтобы я взглянула в лицо этой причине, чтобы смогла оставить ее в прошлом и двигаться дальше. Ты ведь сказал мне перестать думать и просто смотреть. Именно эти слова и делают тебя лицемером.

— Нельзя сравнивать это с тем, что пережил я.

— Почему? — меня мгновенно охватила злость, я отстранилась и повернулась к Блейку. — Потому что ты видел, как умирала Дженни, и это отличается от того, через что прошла я? У тебя была мама, Барри и Сара по-прежнему находились рядом. У меня не было никого. Мне все приходилось делать самой. Не смей говорить, что твоя история печальнее моей. Мне тоже больно, Блейк.

— Утратить любовь всей своей жизни не то же самое, что потерять родителя. Если помнишь, мой отец тоже умер? Но ты и понятия не имеешь, каково это лишиться того, с кем тебя так много связывало.

На этот раз Блейк не удерживал меня. Я встала и посмотрела на него. Его слова больно ранили меня. Грудь сдавило, и на глаза навернулись слезы. Дженни была любовью всей его жизни, и мне никогда не сравниться с ней.

— Да, ты прав. Не стоит нам говорить об этом. Спокойной ночи.

— Макайла.

— Все хорошо, Блейк. Пойдем спать.

— Нет, не хорошо. Я ранил твои чувства и сожалею об этом. Иди сюда, пожалуйста.

— Нет, все хорошо. Я устала. У нас был насыщенный день, — внешне мне удавалось держаться намного лучше, не показывая своих истинных эмоций. Внезапно я почувствовала острое желание схватить гелиевую ручку.

— Точно?

— Да, Блейк. Правда. Ничего страшного. Не переживай.

Я забралась в палатку и, сдерживая слезы, подождала, когда Блейк выключит везде свет и залезет следом. Одна слезинка скатилась по переносице, когда он придвинулся ко мне сзади и поцеловал в затылок. Заставляя себя расслабиться, я старалась дышать спокойно, глубокий вдох и медленный выдох.

— Я люблю тебя, Макайла.

Я не ответила ему. Не могла, иначе бы он понял, что я плакала или, по крайней мере, пыталась сдержаться. Вместо слов, я прижалась к Блейку еще теснее, показав тем самым свою любовь. Мне были ненавистны все эти эмоции, которые я испытывала. Мой разум хотел думать о маме и о том, почему она никогда не рассказывала о своей любви к Барри. Мой мозг также хотел понять, почему я чувствовала себя такой уязвленной и преданной Блейком. Может, на самом деле дело было в том, что меня никогда не поднимут на тот же пьедестал, что и Дженни?

Или я, таким образом, пыталась оттолкнуть его чуть больше? Я подождала, пока дыхание Блейка выровняется, и выскользнула из его объятий. Мне нужна была ручка.

— Макайла, — тихо позвал он с грустью в голосе.

Я остановилась на полпути. Решительно, но тихо я произнесла:

— Не надо, — и вылезла из палатки. Блейк не последовал за мной, и у меня было стойкое ощущение, что он тоже стоял на своем. Я схватила сумочку и поднялась на второй этаж, подальше от Блейка. Некоторые люди подсели на наркотики, другие — на алкоголь; я увлеклась чернилами.

Выбрав комнату Пи, я закрыла дверь и включила приглушенный свет над окном. Раздвинув шторы, я глянула на окрестности. Дом идеально подходил для семьи, и обе бабушки и дедушка жили недалеко. Качели, установленные через дорогу, говорили о том, что в этом квартале жили и другие дети. Пи не помешали бы друзья. И это делало меня счастливой. Я наблюдала, как молодая пара в джипе подъехала к обочине через пару домов дальше по улице. Парень подождал, пока его девушка подойдет к двери и помашет ему, а потом отъехал. Я тяжело вздохнула и провела прямую линию по руке. Конец линии закруглился, и я нарисовала перо.

Скрытые намеки, которые мама посылала мне на протяжении всей моей жизни, стали обретать смысл. Барри Холден разбил ей сердце. Вот почему у нее никогда не было никого другого. Мама больше никому не позволяла приближаться к ней так близко. Слова мудрости прозвучали ее голосом у меня в голове: «Только ты делаешь меня счастливой, Микки, помни об этом. Никогда не позволяй мужчине доводить тебя до слез. Никогда не давай им такой силы. Только ты можешь быть причиной своей грусти. Уходи от всего, что вынуждает тебя чувствовать грусть, одиночество или злость. А все, что заставляет тебя улыбаться — держи и не отпускай. Ты всегда сможешь взять себя в руки. Ты не Шалтай-Болтай, и королевской рати не существует. Не трать время на людей, которые любят тебя только когда им это удобно. Если ты улыбаешься только внешне, ты несчастлива. Пора двигаться дальше. Помни, что быть счастливой — это выбор. Если ты не счастлива, значит, делаешь это неправильно. Счастье — это внутренняя работа. Никогда не передавай эту власть мужчине».