Глава пятнадцатая

Лили

Мне жарко. Слишком жарко.

Колючие одеяла трутся о мою кожу как наждачная бумага, а когда я шевелюсь, то чувствую, что-то воткнуто в мою руку.

Мои глаза открываются — они тонкие щёлочки, края саднят, они слиплись, как будто я спала несколько дней. Я ожидаю увидеть голые стены комнаты, в которой провела последние дни, но мои глаза фокусируются на выцветших цветочных обоях и запятнанных кружевных занавесках, которые раздуваются от небольшого ветерка.

Меня перевезли.

Как всегда, когда я просыпаюсь в новом месте, я мысленно проверяю себя. Я чувствую туманность из-за какого-то препарата, но не так как всегда, когда они вырубали меня. Мои конечности устали и ощущаются тяжелыми, но это стало привычным для меня за эти дни, между моими бедрами саднит… опять, та боль, которую я привыкла испытывать. Осознание этого подгоняет пузырящуюся желчь в моем горле. Никто не должен привыкать к осознанию того, что их телами жестоко злоупотребили, чтобы раздуть эго кого-то другого.

Я всегда думала, что насилие и сексуальное нападение были просто… чем-то связанным с сексом. Похотливая потребность, ради которой монстры рядятся в костюмы людей и которая должна быть утолена несмотря ни на что. Месяцы, проведенные мной в плену, показали мне, что это гораздо больше, чем это. Да, есть сексуальная составляющая, но также это касается власти, контроля и подчинения. Человек, который владеет мной, продаёт людей, как другие продают машины. Он использует нас как товар, чтобы наполнить свои карманы и таким образом увеличить зоны своего влияния. Его знакомые, которые используют меня, хотят вкусить этой власти. Трахать каждое из моих отверстий заставляет их чувствовать себя грозными и мужественными… самая большая собака в районе с самыми острыми зубами. А те, кто покупают женщин подобных мне, делают это для того, чтобы насыть своё извращенное увеличивающее могущество. Взять и использовать другого человека… как там они постоянно говорят мне? «Я неприкасаемый. Я могу трахать, убивать или калечить, и никто не остановит меня».

Итак, сегодня с их властью надо мной покончено, даже если всё это закончится моей смертью.

Сегодня — с ней будет покончено.

Я даю себе несколько мгновений прийти в себя, а затем заставляю себя сесть. Мой пустой желудок крутит, как и туман в моей голове: он перемещается и застывает перед тем, как ударить в мозг, словно мячик пинбола, и я несколько раз сильно взглатываю, чтобы удержат желчь от подъема по моему горлу и не извергнуть её по всей поверхности потертых и колючих, как наждачная бумага, одеял.

«Медленно и верно, Лили. Не спеши. Не спеши», — шепчет голос моей матери, мои глаза резко обводят комнату, ожидая увидеть её здесь, но она лишь в моей голове. Она — часть тумана, отдаленное воспоминание о прежней жизни.

Я глубоко вдыхаю аромат комнаты. Моё обоняние — то, что я научилась скрывать. Не помню, чтобы было по-другому. Даже маленьким ребёнком я понимала, что у каждого человека есть собственный аромат, и я не говорю о запахе кожи или пота, или того, что они пытаются маскировать духами. Я говорю о сущности. Эта комната пахнет плесенью, но с осадком смерти и тьмы, собирающимся по углам.

Он был здесь — тот, которого я подстрелила.

Его аромат постепенно исчезает, но не полностью, а это означает, что он ушёл не очень давно.

С моим медленно успокоившимся желудком и уменьшением дурмана в моей голове, я смотрю вниз на руку и вижу капельницу, вставленную в мою вену. Она жалит, когда я вытаскиваю иглу и кровь брызгает из-за быстрого напора, превращаясь в медленную струйку. Я вытираю её об жалкое одеяло, игнорируя небольшую боль от свежей раны.

Затем оглядываюсь по сторонам, подмечая всё, что могу использовать в качестве оружия. Пакет для внутривенного вливания висит на спинке кровати, здесь нет трансфузионной стойки, чтобы можно было использовать её в качестве биты. Остальная часть комнаты пустая. Нет ни платяного шкафа, ни комодов или буфетов, ничего, кроме кровати и этих занавесок в пятнах от никотина.

«Тебе не нужно оружие, Лили. Верь в себя. Доверяй своим инстинктам. Он хороший. Он сдержит тьму».

Я закрываю глаза, желая, чтобы она была рядом. Но всё, что я вижу, когда так делаю, — это её изувеченное распростёртое обнажённое тело на полу в идеальном круге крови.

— Я доверяю тебе, мама, — шепчу я, и видение за моими веками стирается, пока не остаётся только её красивое лицо и загадочная улыбка. Она награждает меня воздушным поцелуем, перед тем как исчезает, и я хочу зарыдать от потери.

«Вставай, Лили. Вставай и поверь. Есть кое-кто, с кем ты должна познакомиться». 

Отяжелевшими конечностями я вытаскиваю себя из кровати, пробую силу моих ног. Когда я не обрушиваюсь кучей на пол, я направляюсь к закрытой двери и ожидаю, что она заперта. Я не обладаю богатой фантазией, поэтому не представляю, как вылезу через окно, но сделаю это, если придётся.

Неожиданно дверь открывается от лёгкого поворота старой медной ручки, и я выхожу в узкий, пыльный коридор с половицами, выглядящими подгнившими, и с рельефными гипсовыми стенами, окрашенными в поблекший терракотовый цвет. Используя моё особое чувство, я нюхаю воздух, но по близости нет ни одного аромата, так что беззвучными осторожными шагами я направляюсь к лестнице и напрягаюсь, когда одна особенно раздутая половица громко скрипит под моими ногами.

Я замираю, мои ноги трясутся от усилий, мои нервы кричат мне — беги обратно в комнату и вылезай через окно вместо этого пути. Но я тихо стою там как караульный, ожидающий нападения, которое так и не свершилось. С глубоким вздохом на цыпочках я спускаюсь по лестнице, вздрагивая от каждого звука, который издаю, пока ароматы Смерти и Океана не доносятся снизу ко мне, их ароматы густые и, по-видимому, сражаются за господство.

Приглушенные звуки движений, сопровождаемые смещением чего-то большого, заставляют меня приблизиться ближе к шуму, и как только я обхожу угол внизу холла на первом этаже, я слышу, как мужчина — Смерть — рычит:

— Кричи для меня, мальчик. Кричи, проси и рыдай. Я приму всё это.

Грубых угрожающих слов должно быть достаточно, чтобы обратить меня в бегство, но звуки приглушенных вздохов и ударов кожу об кожу приводят меня всё ближе и ближе к широко-распахнутой двери, которая ведет в старую кухню сельского дома. Из моего местоположения, я могу рассмотреть изношенную в трещинах фарфоровую раковину, край небольшого деревянного стола, но пока я не могу увидеть людей внутри. Их ароматы сообщают мне, кто они — это Океан и Смерть.

Смерть пытается пустить ко дну Океан, но он не осознаёт, что Океан всегда побеждает. Он упрямая сила, которая может казаться спокойной, как поверхность заводи, но повернись к нему спиной, и он с грохотом обрушит волны, которые сметут Вас, принеся погибель.

Я крадусь ближе, снедаемая любопытством, пока мне не открываются больший обзор пространства кухни. Сперва кофейник и кружка, затем столешница, тарелка, окроплённая крошками, ещё одна кружка и открытая маслёнка.

Ритмичные удары манят меня вперёд до тех пор, пока вся комната не оказывается, как на ладони.

— Бл*дь, каждый твой кусочек приятен на вкус, — произносит Смерть, прежде чем вгрызается зубами в плоть Океана, пока вдавливает его в переднюю поверхность старого холодильника. Его бёдра, затянутые в чёрные брюки, жестко врезаются в обнаженную заднюю часть Океана, безжалостно трахая его сильно и глубоко, и я очарована открывшейся картиной.

Не из-за господства Смерти или того, как он очертя голову берет мужчину под собой, а из-за беззастенчивой потребности Океана.

Он хочет этого. Он жаждет уступить свой контроль монстру в попытке достичь мимолётной отсрочки от мук, которые, как я вижу, врезались в его душу.

— Хороший мальчик, — хвалит Смерть, когда заканчивает своё нападение, и я ожидаю почуять снисхождение в его словах, но всё, что я чувствую, — гордость. Он доволен действиями своего мальчика, и его слова передают почтение, а не презрение.

Ещё больше слов, но я закрываюсь от них, пока наблюдаю, как меняется выражение лица Океана от удовольствия к вине.

Он стыдится своей потребности в Смерти. Для такого мужчины, как он, — подчиниться своей похоти равнозначно предательству того, кого он любит.

Когда Смерть отступает и убирает свою полутвёрдую длину в брюки, перед тем как застегивает молнию, я смотрю, как Океан обрушивается к основанию моря, и я задыхаюсь от явного опустошения, которое источает.

Этот почти неслышный звук выдаёт меня, и Смерть обращает своё внимание ко мне.

— А, маленькая девочка. Ты должна сейчас спать. Похоже, мои навыки с успокоительным дали сбой.

Я замираю, мои глаза проносятся от Смерти к Океану, который поворачивается и натягивает свои брюки, а его лицо — пустая маска.

— Увидела что-то, что не должна была, зверушка? — спрашивает Смерть.

Я храню молчание, и он ухмыляется, когда идет ко мне.

— Не волнуйся, — непринуждённо произносит он, скользя рукой внутрь своего пиджака и вытаскивая маленький пистолетик. — У меня есть гораздо более успешные способы усыпить тебя.

Его рука поднимается, как будто он держит кнут, и обухом пистолета он бьёт меня по виску.

Тьма и смерть охватывает меня.

Ни следа океана в обозримом будущем.

«Ты ошибалась, мамочка. Тьма поглотила его».