Мы с мамой провели очень приятный день в оливковых рощах, она – собирая дикорастущие цветы и травы, язанятый ловлей вновь появившихся бабочек. Усталые, но довольные, мы заторопились обратно на виллу к чаю. Приблизившись к дому, мама вдруг остановилась.

– Кто это сидит у нас на веранде? – спросила она.

Я был занят бросанием палок собакам и потому не сразу обратил внимание. Но, подняв голову, и я увидел фигуру незнакомца в измятых белых парусиновых брюках, растянувшегося на веранде.

– Кто это? Ты видишь? – возбужденно спрашивала мама.

В то время ее терзала мысль о том, что директор нашего банка в Англии может в любой момент прилететь на Корфу с целью обсудить превышение нашего кредита, вот почему незнакомая фигура на веранде подстегнула ее страхи.

Я внимательно осмотрел незнакомца. Это был старый, почти совсем лысый мужчина, только на затылке росли жидкие волосы, длинные, белые и всклокоченные, как пушок чертополоха поздним летом. У него была такая же неопрятная белая борода и усы. Я заверил маму, что, по моему разумению, он нисколько не походит наружностью на директора банка.

– О Господи, – обеспокоенно сказала она. – Он непременно прибудет сейчас. А у меня совершенно ничего нет к чаю. Интересно, кто бы это мог быть?

Когда мы приблизились, незнакомец, дотоле мирно дремавший, вдруг проснулся и увидел нас.

– Эй, на море! – крикнул он так зычно и так внезапно, что мама споткнулась и чуть не упала. – Эй, на море! Должно быть, вы матушка Даррелл, а ты, конечно, ее сын. Ларри все рассказал мне о вас. Лезьте на борт.

– О Господи, – прошептала мама. – Это еще один из дружков Ларри.

Мы подошли ближе, и я увидел, что у нашего гостя на редкость необычное лицо, розовое и все в извилистых морщинах, как грецкий орех. Его хрящеватому носу, повидимому, в свое время досталось столько жестоких ударов, что он извилисто спускался вдоль по лицу наподобие змеи. Челюсть также претерпела аналогичную судьбу и была сдвинута набок, будто невидимая нить связывала ее с правым ухом.

– Ужасно рад познакомиться с вами, – сияя слезящимися глазами, сказал он с таким видом, словно сам был хозяином этой виллы. – Вот так бабенция! Вы выглядите лучше, чем мне описывал ваш сын.

Мама оцепенела и выронила ветреницу из букета, который она несла в руках.

– Я, – сказала она с чопорным достоинством, – миссис Даррелл, а это мой сын Джеральд.

– Меня зовут Крич, – сказал старик. – Капитан Патрик Крич. – Он выдержал паузу и аккуратно пустил обильную струю слюны поверх перил точнехонько в мамину любимую клумбу циний, – Лезьте на борт, – повторил он, весь пыша добродушием. – Рад вас видеть.

Мама нервно прокашлялась.

– Мой сын Лоренс здесь? – спросила она, обретая мелодичный аристократический голос, что с ней бывало лишь в крайне напряженные моменты.

– Нет, нет, – ответил капитан Крич. – Я простился с ним в городе. Он сказал, чтобы я ехал к вам на чай. Он сказал, что вскоре будет на борту.

– Садитесь же, – сказала мама, стойко выдерживая роль хозяйки. – Если вы не против чуточку подождать, я пойду напеку пшеничных лепешек.

– А, лепешек? – отозвался капитан Крич, озирая маму с таким сладострастием, что она уронила еще два цветка. – Я люблю лепешки и женщин, расторопных в камбузе.

– Джерри, – ледяным тоном произнесла мама, – займи капитана Крича, пока я буду готовить чай.

Она поспешно и, признаться, не самым достойным образом удалилась, а я остался единоборствовать с капитаном Кричем.

Он снова опустился на стул и уставился на меня своими слезящимися глазами из-под клочковатых белых бровей. Его пристальный взгляд несколько нервировал меня. Тем не менее, сознавая свои обязанности хозяина, я протянул ему коробку с сигаретами. Он заглянул в нее, словно в колодец, при этом его челюсть ходила с боку на бок, словно живот чревовещателя.

– Смерть! – воскликнул он вдруг, и так энергично, что коробка с сигаретами чуть не вывалилась у меня из рук. Он откинулся на спинку стула и вновь уставился на меня слезящимися голубыми глазами.

– Сигареты – это смерть, малыш, – сказал он, пошарил в кармане брюк, извлек оттуда короткую трубку, черную и шишковатую, как кусок древесного угля, и сунул ее в рот, отчего челюсть его приобрела еще более кривобокий вид. – Не забывай, – добавил он, – трубка – лучший друг настоящего мужчины.

Он оглушительно захохотал собственной шутке, и я из чувства долга последовал его примеру. Он встал, пустил обильную струю слюны поверх перил веранды и снова шмякнулся на стул. Я лихорадочно искал предмет разговора. Ничто не приходило на ум. Вряд ли его заинтересует, что сегодня я впервые услышал стрекот цикад или что курочка, принадлежащая Агати, снесла шесть яиц величиной с лесной орех. Поскольку, судя по всему, круг его интересов ограничивался лишь тем, что относится к морю, я спрашивал себя, может, его взволнует новость, что Таки, который не мог позволить себе роскоши обзавестись лодкой, отправился на ночную рыбалку (одной рукой держа фонарь над головой, а в другой зажав трезубец) и всадил трезубец себе в ногу приняв ее за какую-то диковинную рыбу? Но тут капитан Крич, глядя на меня из-за клубов жирного дыма, извергаемого трубкой, сам начал разговор.

– Тебя удивляет мое лицо, правда, малыш? – обвиняюще спросил он, и я заметил, что при этих словах его щеки стали еще более розовыми и лоснящимися, как атлас. Не успел я дать отрицательный ответ, как он продолжал: – Это случилось при работе с парусами. Да, при работе с парусами. Когда мы огибали мыс Горн. Дул свирепый ветер, прямо из заднего прохода Земли. Я упал, понимаешь? Паруса хлопали и ревели со страшной силой. Веревка выскользнула у меня из пальцев, словно намасленная. Я упал ничком на палубу. Мне помогли, чем могли... Разумеется, на борту не было врача. – Он выдержал паузу и задумчиво ощупал челюсть. Я, завороженный, сидел, как прикованный к стулу. – К тому времени, как мы добрались до Чили, все затвердело, словно цемент, – сказал он, продолжая поглаживать челюсть. – Тогда мне было шестнадцать лет.

Я колебался: следует выразить ему сочувствие или нет, но он погрузился в собственные мысли, и его голубые глаза приобрели отсутствующее выражение. Тут на веранде появилась мама и остановилась: наша неподвижность поразила ее.

– Чили, – с наслаждением произнес капитан. – Чили. Там я впервые подцепил триппер.

Мама вздрогнула и громко прокашлялась.

– Джерри, помоги мне принести чай, – сказала она.

Вдвоем мы принесли на веранду чайник, молочник, чашки и тарелки с золотисто-желтыми лепешками и гренками.

– Вкуснотища, – проговорил капитан Крич, набивая рот лепешкой. – Спасает от урчания в животе.

– Мм... Вы надолго думаете остановиться у нас? – спросила мама с явной надеждой, что он ответит отрицательно.

– Может быть, буду жить здесь на пенсии, – невнятно произнес капитан, смахивая крошки с усов. – У вас тут местечко что надо. Могу бросить здесь якорь.

Из-за поврежденной челюсти он был вынужден шумно прихлебывать чай. Я заметил, что лицо мамы становится все более озабоченным.

– Мм... У вас есть судно? – спросила она.

– Нет, черт побери, – ответил капитан, хватая еще одну лепешку. – Жить на пенсию, вот я о чем. Теперь у меня будет время вплотную заняться бабешками.

При этих словах он окинул маму оценивающим взглядом, не переставая энергично разжевывать лепешку.

– Постель без женщины все равно что корабль без трюма, – заметил он.

К счастью, мама была избавлена от необходимости отвечать ему, так как в эту минуту к дому подъехали на автомобиле остальные домашние с Дональдом и Максом в придачу.

– Муттер, вот мы и приехайт, – возвестил Макс, лучезарно улыбаясь и нежно обнимая ее. – И я вижу, мы есть подоспевайт прямо к чай. Бабешки! Как чудесно! Дональд, у нас бабешки к чаю!

– Лепешки, – поправил Дональд.

– Пшеничные, – уточнила мама.

– Мне припоминается одна бабешка из Монтевидео, – сказал капитан Крич. – Замечательная была сука. За два дня обслужила весь экипаж. Нынче таких выносливых не выводят.