Готовясь к войне, царизм, естественно, крепил оборону страны — на случай, если Наполеон нападет первым. В то же время Александр I под влиянием реваншистских планов, которыми осаждали его Л.Л. Беннигсен, П.И. Багратион и др., надеялся «сразить чудовище» (как повторял он полюбившееся ему выражение Ж.Б. Бернадота по адресу Наполеона) превентивным ударом. С этой целью в конце 1810 г. он попытался привлечь на свою сторону поляков, а когда эта попытка не удалась, к осени 1811 г. договорился о совместном выступлении с Фридрихом Вильгельмом III. 5 (17) октября канцлер Н.П. Румянцев и военный министр М.Б. Барклай де Толли подписали с начальником Генерального штаба Пруссии Г. Шарнгорстом конвенцию, согласно которой 200-тысячна я русская и 80-тысячная прусская армии должны были наступать, чтобы «дойти до Вислы раньше, чем неприятель утвердится на ней». 24, 27 и 29 октября последовали «высочайшие повеления» Александра I командующим пятью корпусами на западной границе (П.И. Багратиону, Д.С. Дохтурову, П.Х. Витгенштейну, И.Н. Эссену и К.Ф. Багговуту) приготовиться к походу. Россия могла начать войну со дня на день[101].

В этот критический момент струсил, заколебался и вильнул под железную пяту Наполеона Фридрих Вильгельм III. Он не ратифицировал русско-прусскую конвенцию, а затем послушно вступил в союз с Наполеоном. Раздосадованный Александр I, этот владелец 20 млн. рабов, 1 марта 1812 г. написал королю Пруссии — владельцу 6 млн. рабов: «Лучше все-таки славный конец, чем жизнь в рабстве!»

Вероломство Пруссии помешало Александру начать и третью войну против Франции первым — Наполеон опередил его.

Вечером 12 июня Александр I танцевал на балу у генерала Л.Л. Беннигсена в его имении Закрет под Вильно. Занятый таким образом и в таком месте, он получил известие: французы вторглись в пределы России. Царь не выказал никаких эмоций и даже не сразу ушел с бала. Его хладнокровие скорее было рассчитано на публику, в душе он не мог не содрогнуться.

После того как Пруссия и Австрия вступили в союз с Наполеоном, Александр отказался от планов наступательной войны и приготовился к войне оборонительной. С конца апреля 1812 г. он был уже в армии. Нота с объявлением войны, которую французский посол Ж.А. Лористон вручил управляющему Министерством иностранных дел России А.Н. Салтыкову 10 июня, за два дня до нашествия, была доставлена Александру из Петербурга в Вильно лишь 13-го. Но эта формальность уже не имела значения. От А.И. Чернышева и других разведчиков царь знал заранее и время, и место наполеоновского вторжения, и силы его. Агрессия Наполеона не заключала в себе никакой неожиданности, но грозила смертельной бедой. Больше 100 лет, со времени Карла XII, внешний враг не ступал на русскую землю, и вот теперь он снова топтал ее — враг, на этот раз более могучий, чем когда-либо.

Всего, по ведомости военного министерства Франции, с 12 по 19 июня перешли русскую границу 448 083 завоевателя[102]. С такой тьмой врагов Русь не сталкивалась и во времена монголотатарского нашествия. Да и вообще никогда ни один завоеватель — даже Ксеркс и Аттила — не водил за собой таких полчищ. Правда, французов в армии Наполеона 1812 г. было меньше половины. Большинство же составляли сателлиты, которые (кроме итальянцев и поляков) воевали нехотя, часто дезертировали и подрывали хваленую дисциплину «Великой армии». Слабее обычного был теперь и ее командный состав: Ж. Ланн еще в 1809 г. погиб, А. Массена оставлен дома, Л.Г. Сюше, Ж.Б. Журдан и Н.Ж Сульт сражались в Испании, а Ж.Б. Бернадот перешел в стан врагов. И все же мощь полумиллионной армии вторжения казалась всесокрушающей. Ее вел сам Наполеон. С ним шли 11 маршалов, в том числе Л.Н. Даву, М. Ней, И. Мюрат, Ж.Б. Бессьер, Ф.Ж. Лефевр, вице-король Италии Е. Богарне, «польский Баярд» Ю. Понятовский, «ворчуны» Старой и Молодой гвардии, герои Аустерлица и Фридланда. Все они верили в звезду Наполеона и вдохновлялись его приказом, который гласил: «Солдаты! Вторая польская война началась. Первая кончилась Фридландом и Тильзитом. В Тильзите Россия поклялась хранить военный союз с Францией и бороться против Англии. Теперь она нарушила свои клятвы. Россия увлечена роком — да свершится судьба ее!»

Россия в начале войны смогла противопоставить 448-тысячной армии Наполеона 317 тыс. человек, которые были разделены на три армии и три отдельных корпуса. Численность русских войск указывается в литературе (включая энциклопедии и учебники) с поразительным разночтением. Между тем в архиве хранятся ведомости о численности 1-й и 2-й армий к началу войны 1812 г.[103], а такие же ведомости 3-й армии и резервных корпусов даже опубликованы почти 100 лет назад[104], но до сих пор остаются вне поля зрения наших историков.

Итак, 1-я армия под командованием военного министра, генерала от инфантерии, М.Б. Барклая де Толли дислоцировалась в районе Вильно, прикрывая петербургское направление, и насчитывала 120 210 человек; 2-я армия генерала от инфантерии кн. П.И. Багратиона, возле Белостока, на московском направлении — 49 423 человека; 3-я армия генерала от кавалерии А.П. Тормасова, у Луцка, на киевском направлении, — 44 180 человек. Кроме того, на первой линии отпора французам стоял под Ригой корпус генерал-лейтенанта И.Н. Эссена (38 077 человек), а вторую линию составляли два резервных корпуса: 1-й — генерал-адъютанта Е.И. Меллера-Закомельского (27 473 человека) — у Торопца, 2-й — генерал-лейтенанта Ф.Ф. Эртеля (37 539 человек) — у Мозыря. Фланги обеих линий прикрывали: с севера — корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Штейнгейля (19 тыс. человек) в Финляндии, с юга — Дунайская армия адмирала П.В. Чичагова (57 526 человек), в Валахии. Войска Штейнгейля и Чичагова в начале войны бездействовали. Поэтому русские численно уступали французам в зоне вторжения почти в полтора раза.

Л.Л. Беннигсен. Гравюра Гейтмана.

Впрочем, главная беда русской армии заключалась тогда не в малочисленности, а в феодальной системе ее комплектования, содержания, обучения и управления. Рекрутчина, 25-летний срок военной службы, непроходимая пропасть между солдатской массой и командным составом, муштра и палочная дисциплина унижали человеческое достоинство русских солдат. Барклай де Толли, став военным министром, попытался было умерить палочный разгул, но Александр I пресек его инициативу. Никто более из русских военачальников против культа муштры и палок не возражал. Даже гуманный, любимый солдатами Багратион в 1812 г. призывал их доказать свой патриотизм «слепым повиновением начальству»[105].

До 1805 г. русских солдат вообще готовили не столько к войне, сколько к парадам. Из суворовского наследия усваивали не передовое («Каждый воин должен понимать свой маневр!»), а устаревшее («Пуля — дура, штык — молодец!»). Опыт войн 1805–1807 гг. заставил Александра I учиться у Наполеона. Царь уже с 1806 г. начал переустройство и даже переодевание своей армии на французский лад (после того как были введены эполеты, злые языки стали говорить: «Теперь Наполеон сидит на плечах у всех русских офицеров»). Главное — перенималась наполеоновская система боевой подготовки. Летом 1810 г. было разослано в русские войска к руководству «Наставление его императорско-королевского величества Наполеона I», которое ориентировало генералов, офицеров и солдат на инициативу, на умение «действовать по обстоятельствам каждому».

Усвоение наполеоновского опыта к 1812 г. сделало русскую армию значительно сильнее. Вел. кн. Николай Михайлович справедливо подчеркивал: «Не будь уроков под Аустерлицем и Фридландом, не было бы ни Бородина, ни Лейпцига». Но главные источники русской военной силы заключались не в заимствовании со стороны (тем более что опыт Наполеона во многом воскрешал безрассудно похороненные заветы Суворова), а в ней самой. Во-первых, она была национальной армией, более однородной и сплоченной, чем разноплеменное воинство Наполеона, а во-вторых, ее отличал несравненно более высокий моральный дух; воины воодушевлялись патриотическим настроением, которое так ярко выразил Г.Р. Державин в строках, обращенных к России: