(Гитон тоже имеет основания подтрунивать над Энколпием.)

129. «И на том спасибо тебе, что меня сократически любишь. Сам Алкивиад не вставал с ложа своего наставника более нетронутым». — «Поверь ты мне, братик, уже я не понимаю себя как мужчину, не ощущаю. Похоронил я ту часть моего тела, которою прежде я был Ахиллес».

Опасаясь, как бы не быть застигнутым врасплох в укромном месте и не дать повода кривотолкам, мальчик вырвался и побежал во внутренние покои дома.

(Кирка присылает снова Хрисиду к Полиэну-Эиколпию.)

А в спальню ко мне вошла Хрисида и вручила мне таблички от своей госпожи, в каковых значилось следующее: «Кирка приветствует Полиэна. Была бы я любострастна, посетовала бы разочарованно; но я и вялости твоей признательна: дольше тешилась в тени наслаждения. Зато спрошу, как дела и своими ли ногами дошел до дому — ведь утверждают врачи, что без крепости в жилах люди к передвижению не способны. Предупреждаю тебя, юноша: остерегайся паралича. Никогда еще не видала я больного в столь опасном положении; да ты же обречен, честное слово: тот же холод, прихвати он еще и колени и руки твои, так впору за трубачом посылать. Да ладно: я хоть и понесла тяжкое оскорбление, но от бедного страдальца лечения не утаю. Хочешь вернуть здоровье — Гитона проси. Вернешь, говорю, крепость жилам, если три дня поспишь без братика. Ну а я — я не боюсь, что отыщется кто-нибудь, кто бы меня не полюбил. Ни зеркало меня не обманывает, ни молва. Будь здоров, если можешь».

Когда Хрисида поняла, что я до конца эти колкости прочел, «случается, — шептала она, — всякое, а в этом городе и подавно, раз женщины здешние даже луну сводят. У таких, понятно, и об этом деле забота. Ты смотри отпиши хозяйке полюбезней и успокой ее душеньку простотой сердечной. И то сказать; она же с самого того часа, как приняла оскорбление, не в себе». Я с охотою повиновался и нацарапал на табличках такие слова:

130. «Полиэн приветствует Кирку. Признаюсь, госпожа, нередко я погрешал, ибо человек, да и молодой. Но до сего дня никогда еще не был повинен смерти. Пред тобою сознавшийся преступник: что повелишь, все заслужено. Предательство свершил, человека убил, храм осквернил: за эти преступления взыскивай. Угодно ли умертвить, — приду с железом; побоями удовольствуешься — обнаженный прибегу к госпоже. Одно помни: не я погрешил — орудие. Исправный воин, я был безоружен. Кто повредил меня, не знаю. Может, дух мой упредил медлительное тело, может, тлея до времени от восторга, упустил наслаждение. Как это сделалось, не постигаю. Велишь паралича остерегаться — но нет глубже того паралича, что не дал мне обладать тобою. Заключу свою повинную так: будешь довольна, коль дозволишь вину искупить».

Отпустив Хрисиду с этим обязательством, я занялся зловредным своим телом; оставив позади омовение, умащаюсь скромно, принимаю укрепляющую пищу, именно луковки и шейки устриц без соуса, и отпиваю вина умеренно. Затем, повершив все никоим образом не утомительной прогулкой перед сном, взошел в спальню без Гитона. Угодливая моя степенность была такова, что я страшился наилегчайшего соприкосновения с братиком.

131. На другой день, восстав без телесных и душевных утрат, я сошел в ту рощу платанов, как ни страшило меня несчастливое это место, и стал средь дерев ждать Хрисиду, чтобы руководила меня в пути. Недолго побродив, сел я там же, где был вчера, а уж она идет, а за нею старуха. Поздоровалась она со мной. «Что, — говорит, — постник, пришел ли в себя немножко?» Другая вынимает жгут, скрученный из разноцветных ниток, и шею мне повязала. Затем размазанной в слюне грязью она с помощью среднего пальца знаменует лоб негодующего. Так поколдовав и повелев мне троекратно плюнуть и троекратно же бросить себе за пазуху камушки, завернутые у нее в пурпур и заранее заговоренные, она приближает руки, чтобы испытать силу моих грузов. Скорее, чем сказывается, покорствовали жилы велению, наполнив старушечьи ладони в могучем натиске. А та, не помня себя от радости, «видишь, — говорит, — Хрисида моя, каковского я ради других зайчика подняла?»

(В саду Энколпий находит Кирку.)

Беломраморной шеей она легко опиралась на золотое ложе, цветущим миртом нарушая безветрие. Увидев меня, она слегка зарумянилась — вспомнила, верно, вчерашнюю обиду. Потом, когда все удалились, а я, приглашенный, сел возле, прикладывает она к глазам моим ветку и, осмелев оттого, что между нами образовалась некая преграда, «ну что, — говорит, — паралитик? Сегодня хоть неповрежденный пришел?» — «А тебе, — отвечал я, — осведомляться милее, чем сведать?» И всем телом обрушиваюсь в ее объятия, упиваясь вволю незачарованными поцелуями.

(Следовали подробности новых неудач Энколпия.)

132. Самой телесной красотою, столь манившей меня, я увлечен был к наслаждению. Уже уста сливались в звучных поцелуях без числа, уже сплетающиеся руки отыскивали новые пути для восторгов, уже соединенные взаимным стремлением тела произвели то, что души наши смешались.

(Рассказ возвращается к Кирке.)

Изобиженная этим явным поношением, матрона переходит, наконец, к мести и, кликнув спальных слуг, велит бичевать меня. Но и этой тяжкой для меня обиды не довольно было женщине — скликает всех прях и самую подлую челядь и повелевает меня оплевать. Я заслоняю глаза руками, но, понимая, что заслужил, не молю о пощаде, пока не выкинули меня, оплеванного и избитого, за двери. Выкидывают и Проселену, Хрисиду порют, а притихшие домочадцы, шушукаясь, допытываются, кто это так испортил хозяйкино настроение.

Но вот, взвесив происшедшее, я приободрился и заботливо прикрыл следы побоев, чтобы поношение мое Евмолпа не веселило, а Гитона не печалило. Затем — то было единственное, что скрывало мой позор, — прикинулся я нездоровым и, оставшись в постели, с неистовым пылом обратился к тому, кто был первопричиной моих бед: