Благодушное отношение к вещам учит человека благодушию и кротости к рабам, а если к рабам, то тем более к друзьям и к подчиненным. А мы часто видим, что вновь купленные рабы спрашивают не о том, не суеверен ли, или не завистлив ли хозяин, а только — не гневлив ли он; да и более того — что гнев может сделать невыносимой для мужа супружескую преданность жены, для жены — любовь мужа, для друзей — взаимную общительность. Между тем, пока нет гнева, легко терпеть даже опьянение: ведь чтобы укротить пьяного, достаточно и легкой тростинки Диониса, а гнев превращает неразбавленное вино из разрешителя забот и вдохновителя танцев в источник свирепости и безумия. Безумие само по себе излечивает чемерица, но в соединении с гневом оно порождает трагедию.

14. Не следует давать волю гневу ни в игре — ибо он вносит вражду в дружескую приязнь; ни в ученом споре — ибо он превращает этот спор в чуждое науке препирательство; ни в суде — ибо он присоединяет к правосудию насилие; ни в воспитании — ибо он подавляет волю и отталкивает от учения; ни в благополучии — ибо он способствует завистливому недоброжелательству; ни в несчастье — ибо поникает сочувствие, если человек негодует и ополчается на сочувствующих, как Приам:

Прочь, проклятое племя презренное! Разве и дома

Мало печали для вас, что меня огорчать вы идете?

1006

Приветливость же в одних обстоятельствах помогает, в иных — утешает, в иных — радует; своей кротостью она преодолевает и гнев, и всяческое дурное расположение. Когда у Евклида1007 возникла ссора с братом и тот сказал: «Провалиться мне, если я с тобой не рассчитаюсь», Евклид ответил: «А я готов провалиться, если не уговорю тебя» — и этим немедленно изменил его настроение. Полемон,1008 когда его разбранил один страстный любитель драгоценных камней и колец с печатями, ничего не отвечая, стал внимательно присматриваться к одному из его колец. Тот, обрадованный, сразу же заговорил по-другому: «Не так, Полемон, — рассмотри его в солнечном освещении, и оно покажется тебе еще гораздо красивее». У Аристиппа однажды возникла ссора с Эсхином,1009 и кто-то сказал ему: «Куда же, Аристипп, девалась наша дружба?» — «Она спит, но я ее разбужу», — отвечал он. И, отправившись к Эсхину, сказал: «Неужели ты считаешь меня таким жалким и неисправимым, что я в твоих глазах не заслуживаю даже вразумления?» — «Нет ничего удивительного, — отвечал Эсхин, — если ты, стоя настолько выше меня во всех отношениях, первым понял и в этом случае, как следовало поступить».

Ведь вепря со щетиною взъерошенной

Ребенок малый, ласково погладивши,

Скорей спокойно лечь заставит на землю,

Чем грозный воин силой непреклонною.

1010

Но мы приручаем и укрощаем диких зверей, носим на руках волчат и львят, а вместе с тем грубо отталкиваем от себя детей, друзей и близких, обрушиваем, как звери, наш гнев на рабов и сограждан, прикрывая это громким названием «отвращения к порокам», подобно тому как не можем избавиться и от других болезненных состояний души, называя их одно — «предусмотрительностью», другое — «щедростью», третье — «благочестием».

15. Если Зенон1011 говорил, что семя состоит из смешения сил, выделенных душой, то и о гневе можно сказать, что он представляется смешением различных страстей: в нем содержатся семена и горести, и радости, и бесчинства. От зависти в нем злорадство, и он хуже страха, ибо его устремление — не избегнуть самому страдания, а ценой собственного страдания сокрушить другого; и это составляющее его сущность влечение к чужой боли — самое отвратительное из желаний.

Приближаясь к дому расточителя, мы уже с утра слышим звуки флейты, видим «отстой вина», как выразился один поэт, разбросанные обрывки венков и подвыпивших слуг у дверей; и следы злонравного гневливца мы найдем на лицах его рабов, в их клеймах и оковах; и

Одна лишь песня раздается здесь всегда —

Плач и стенанье

1012

бичуемых рабов и терзаемых служанок: достойное жалости зрелище человеческих страданий, в которых гнев находит свое удовлетворение.

16. Однако бывает, что действительно возмущение против порочности заставляет поддаться гневу. Следует все же и тогда сдерживать его в известных пределах, а вместе с тем отрешиться от чрезмерного доверия к окружающим. Ведь более, чем какая-либо другая причина, вызывает гнев, если человек, которого мы считали честным, оказывается негодяем или тот, кто казался верным другом, проявляет недоброжелательство. Ты знаешь, как я по своему нраву склонен придерживаться доброго мнения о людях и доверять им. И вот чем более я опираюсь на дружеские чувства людей, тем более грубые ошибки мне приходится совершать, подобно человеку, оступившемуся над ямой, и тем болезненнее бывает мое падение. Искоренить все чрезмерное в своей душевной склонности и дружеской любви мне, вероятно, уже поздно; но в излишнем доверии к людям я, пожалуй, смогу воспользоваться, как уздой, примером благоразумной осмотрительности Платона: давая похвальный отзыв о математике Геликоне,1013 он сопровождает это оговоркой, что речь идет только о человеке, то есть существе по природе переменчивом. Высказывается Платон и так,1014 что люди, получившие воспитание в городе, все же остаются семенем людей, и всегда можно опасаться, что они где-нибудь обнаружат слабость своей природы, Софокл, как мне кажется, судит слишком сурово, когда говорит:

Вглядевшись в смертных, низость в них найдешь всегда.

1015

Но это резкое суждение должно сделать нас более сдержанными в гневе: ведь выводит из себя внезапное и неожиданное, а мы должны, как советует Панетий, следовать примеру Анаксагора, который, потеряв сына, сказал: «Я знал, что породил смертного». Так надо и нам при каждом чьем-либо раздражившем нас проступке приговаривать: «я знал, что купил раба, а не мудреца», «я знал, что подружился не с безгрешным», «я знал, что моя жена женщина». А кто направит свое внимание от внешнего мира на самого себя, повторяя вслед за Платоном «А не таков ли и я?» и присоединяя к упрекам, направленным против других, собственную осмотрительность, тот не будет придирчиво требовательным, видя, что сам нуждается в большом снисхождении. Между тем обычно каждый из нас, сердито поучая других, разражается возгласами, достойными Аристида и Катона: «Не кради!», «Не лги!», «Почему ты так ленив?». И что хуже всего, гневно нападая на гневливость, мы поступаем не так, как врачи, которые

Лекарством горьким с горькой желчью борются,

1016

и, наоборот, содействуем болезни, вызывая еще большее раздражение. Продолжая эти рассуждения, я прихожу к мысли о том, что надо избегать и чрезмерной суетливости. Присматриваться к каждой мелочи, учитывать каждый шаг раба, поступок друга, времяпрепровождение сына, слово жены — все это приносит много поводов к ежедневному раздражению и в конце концов делает нрав человека придирчивым и сварливым. Еврипид сказал:

Лишь важным уделяет бог внимание

Делам, судьбе же прочее вершить дает.

1017

А я полагаю, что разумный человек ничего не должен предоставлять судьбе, устраняя это из своего поля зрения, но должен доверить одно жене, другое — рабам, третье — друзьям, пользуясь их помощью, как начальник — помощью своих заместителей, счетоводов и распорядителей, оставляя за собой важнейшее и главное. Ибо как мелкое письмо утомляет зрение, так мелкие дела своими уколами вызывают раздражение и гнев, переходящий в дурную привычку, которая затрагивает и более важные дела.