Но выше всего в этих размышлениях я ставил великое и божественное слово Эмпедокла — «пост соблюдайте беззлобный». Одобряю я и другие обеты, даваемые в молитвах и не чуждые философской привлекательности — воздерживаться в течение года от любовного общения и от вина, воздавая этим почитание богу; в течение определенного срока воздерживаться также от лжи, строго следя за тем, чтобы оставаться правдивым и в серьезном деле, и в шутке. Не менее богоугодным и священным нашел я и мой собственный обет — проводить без гнева и без вина, как бы совершая трезвенное возлияние медом, сначала несколько дней, потом один или два месяца; и, так испытывая себя, я постепенно достигал успеха в приобретении терпеливости. Я тщательно следил за собой, стремясь оставаться благоречивым, снисходительным и безгневным, чистым от злых слов и дурных поступков, свободным от страсти, ведущей, вслед за малым и безрадостным удовлетворением, к большому смятению и постыдному раскаянию. Мой опыт подтвердил, при божьей помощи, что такая снисходительность, кротость и дружелюбие никому из окружающих не приносит такого удовлетворения и радости, как самим обладателям этих качеств.

О БОЛТЛИВОСТИ

1. Непростое и тягостное дело — врачевание болтливости — берет на себя философия. Ведь средство ее, слово, — для слушающих, болтуны же никого не слышат, ибо сами говорят беспрерывно. И это-то и есть главное зло: неумеющий молчать не умеет слушать. По доброй воле, полагаю, глухи люди, которые упрекают природу в том, что язык у них один, а уха два. Так, если хорошо сказал Еврипид неразумному слушателю:

Дырявый я наполнить не могу сосуд,

Речь мудрую свою изливши на глупца,

1018

—

то с большим основанием можно было бы сказать болтуну, вернее, о болтуне:

Сосуд я не могу наполнить заткнутый,

Речь мудрую свою изливши на глупца,

или, вернее, осыпая словами человека говорящего не внемлющим и не внимающего говорящим. А если болтун услышит хоть самую малость, то болтливость его подхватит ее, словно отлив, и тотчас многократно умножит. Портик в Олимпии, что на один звук отвечает множеством отголосков, называют «семизвучным»; самое пустячное слово, коснувшись слуха болтливости, сразу разносится кругом,

Струну в душе задев, дотоль недвижную.

1019

Болтунам слышанное попадает ведь не в душу, а лишь на язык. Все люди сохраняют услышанные речи, у болтунов же они утекают и летят дальше, подобные сосудам, лишенным разума, но полным отзвуков.

2. Если же мы увидим, что все уже испробовано, тогда скажем болтуну:

Молчи, сынок! Есть много благ в молчании,

1020

а два главнейших и величайших — слушать и быть выслушану. Ни того ни другого не дано болтунам, и даже в самой страсти своей терпят они неудачу. Ведь при иных болезнях души, как-то: сребролюбие, честолюбие, сластолюбие, возможно по крайней мере овладеть предметом вожделения; для болтунов же вот это как раз тяжелей всего: они жаждут слушателей, но не находят их, напротив: всякий от болтуна бежит без оглядки. Так, если люди, гуляющие или усевшиеся кружком, видят, что приближается к ним болтун, то немедля передают по цепи приказ: «разойдись!» И, как говорят, что пришел Гермес,1021 если посреди беседы вдруг воцаряется молчание, точно так же на пиру или дружеском сборище все замолкают при появлении болтуна, ибо не хотят давать повода для разговора; а если уж он откроет рот, то спасаются все словно в бурю, «когда борей вкруг скал морских бушует»,1022 боясь качки и морской болезни. Потому и выходит, что никто с болтунами ни на пиру рядом не возлежит, ни под одной кровлей в путешествии или плавании не живет охотой, а только по принуждению: всюду болтун лезет, хватает за одежду, трогает за подбородок, толкает локтем в бок. И тут

высшая почесть ногам подобает,

если следовать Архилоху и, клянусь Зевсом, мудрому Аристотелю. Он, измученный каким-то болтуном и раздраженный его нелепыми россказнями, на многочисленные его: «Ну разве не удивительно это, Аристотель?», ответил: «Не это удивительно, а то, что кто-то, имея ноги, еще стоит рядом с тобой». А другому, после долгой болтовни заявившему: «Заговорил я тебя, философ», он отвечал: «Нет, клянусь Зевсом, я и не обратил внимания». А если все-таки навязался болтун со своей трескотней, то слушатель позволяет ей лишь слегка задевать свой слух, а в глубине души в иные мысли погружается, так что мало у болтунов внимательных и доверчивых собеседников. Говорят, что семя мужей, склонных к блуду, бесплодно, речь же болтливого человека бесцельна и бесполезна.

3. А ведь ничто в нас природа не ограничила так, как язык, поместив перед ним стражею зубы, дабы, если уму, натянувшему «блестящие вожжи», он не подчинится и не уступит, кровавыми укусами победили мы его несдержанность. Не сокровищницы и не кладовые незапертые величайшей бедою назвал Еврипид,1023 а уста. Те же, кто, полагая незапертые двери и незавязанные кошельки бесполезными для владельцев, собственные уста держат незамкнутыми и незакрывающимися, изливая речи, словно через устье Понта, считают, по-видимому, слово ничтожнейшим из достояний. Потому-то и веры они не имеют, коей жаждет всякое слово: ведь подлинная цель его — снискать доверие слушающих; болтунам же, и правду говорящим, не верят. Подобно тому как пшеничное зерно, заключенное в сосуд, в размере приобретает, а в качестве теряет, так и речь в устах болтливого человека из-за лжи становится пространнее, но доверие губит.

4. Пожалуй, всякий умеренный и скромный человек избегает напиваться: ведь если гнев, по мнению некоторых, тождествен безумию, то опьянение от безумия совсем близко. Вернее, оно тоже есть безумие, меньшее по длительности, но добровольное и тем худшее, ибо люди прилежат ему по собственной охоте. А ведь опьянение ни за что так не ругают, как за бесконечную и несдержанную болтовню.

Сила вина несказанна: она и умнейшего громко

Петь, и безмерно смеяться, и даже плясать заставляет.

Хотя что, казалось бы, страшного в смехе, песне и пляске? Ничего непристойного в них нет. Но вот —

слово такое, которое лучше б было сберечь про себя

1024

—

это уже и страшно, и опасно.

И разве некогда поэт не разрешил вопроса, над коим бились мудрецы, определив разницу между состоянием хмельным и пьяным? Первому присуща расслабленность, второму — неумеренная болтливость. Ибо что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, гласит пословица. Потому, когда на одном пиру некий болтун обвинил в глупости молчаливого Бианта, тот воскликнул: «Да разве глупец смог бы молчать за чашей вина?» А в Афинах один человек, собираясь угощать царских послов, решил, согласно их желанию, пригласить к себе и философов; поскольку на пиру все гости в общей беседе друг другу рассказывали о себе и лишь Зенон хранил безмолвие, благожелательные и общительные чужеземцы, подняв за его здоровье чашу, спросили у него: «А о тебе, Зенон, что рассказать царю?» — «Ничего, — отвечал он, — кроме того, что есть в Афинах старик, умеющий молчать во время попойки». Глубина и значительность присущи трезвости и молчанию, опьянение же болтливо: оно и безумно, и безрассудно, а оттого и многословно. Философы, определяя опьянение, называют его пустословием во хмелю, не порицая, таким образом, питье, если сопутствует ему молчание; но вот глупые речи превращают захмелевшего в пьяного. Однако пьяный только лишь за чашей несет вздор, а болтун языком мелет всегда и везде: на площади, в театре, на прогулке, среди дня и глубокой ночью. Выхаживая больного, он тяжелее недуга, попутчик в плавании — противнее морской болезни, восхваляя — хуже бранящего. С нечестными людьми, но немногословными приятнее беседовать, чем с добрыми, но болтливыми. У Софокла Нестор, пытаясь словами унять раздраженного Аякса, правильно говорит, так, как велит нравственный закон: